Серая Женщина - Гаскелл Элизабет - Страница 68

В первое мгновение мое появление не привлекло внимания: присутствовавшие в зале люди были сосредоточены на своих разговорах. Однако заботливый провожатый подвел меня к красивой леди средних лет, богато одетой в той старинной манере, которая в последние годы снова входит в моду. В позе глубокого почтения дождавшись, пока та обратит на него внимание, швейцар назвал мое имя и, насколько я сумел понять по его жестам и заинтересованному взгляду дамы, добавил что-то еще.

Хозяйка сразу подошла ко мне с приветливой улыбкой, а когда заговорила – разве не удивительно? – слова ее и произношение выдали представительницу простонародья. И все же выглядела она благородной особой, а если бы держалась с большим спокойствием и проявляла меньше любопытства, то показалась бы даже величественной. К счастью, я уже успел обойти старинные кварталы Тура и научился понимать выговор тех, кто жил в районе рынка и прочих подобных местах, иначе ни за что не понял бы, что любезная хозяйка предложила представить меня своему супругу – забитому благородному господину, одетому в том же стиле, что и жена, однако доведенном до комического предела. Я подумал, что во Франции, как и в Англии, провинциалы преувеличивают значение моды до нелепости.

Господин, также на диалекте, выразил удовольствие от знакомства со мной и подвел к странному неудобному креслу, составлявшему часть гарнитура, способного удачно вписаться в интерьер отеля «Клюни»[71]. Гул французской речи, на миг прерванный моим появлением, возобновился, и я получил возможность осмотреться. Напротив сидела довольно симпатичная дама, которая в молодости, должно быть, отличалась необыкновенной красотой, да и, судя по приветливому выражению лица, могла бы сохранить притягательность в старости, если бы не была невероятно толстой. А едва взглянув на лежавшие на подушке ноги, я сразу заметил, что они настолько опухли, что, видимо, лишили ее возможности ходить, что и стало причиной чрезмерной тучности. Руки ее, маленькие и пухлые, не выглядели в достаточной степени ухоженными, чтобы принадлежать аристократке. Дама была одета в роскошное, отороченное мехом горностая и украшенное бриллиантами платье из черного бархата.

Рядом стоял самый маленький человек из всех, кого мне доводилось встречать. Сложен он был настолько безупречно, что никто и никогда не отважился бы назвать его карликом, потому что с этим словом мы ассоциируем этакого уродца, но эльфийское выражение проницательной, жесткой, глубокой мудрости на лице портило впечатление от безупречно правильных черт. Честно говоря, не думаю, что господин относился к тому же обществу, что и все остальные присутствующие, поскольку костюм его не соответствовал случаю (хотя, в отличие от меня, он явно был приглашен), а пара жестов и поступков больше напоминала трюки необразованного сельского жителя, чем что-нибудь иное. Объясню, что я имею в виду: ботинки явно служили давно и претерпели разнообразный ремонт, насколько у сапожника хватило фантазии и мастерства. Почему он в них пришел, если они не были лучшими? Неужели это единственная пара? Что способно оказаться более неприглядным, чем бедность? Затем, он обладал неприятной привычкой поднимать руку к горлу, как будто ожидал обнаружить там нечто постороннее. К тому же странный господин отличался неуклюжей манерой, которую вряд ли мог перенять у доктора Джонсона, потому что наверняка о нем не слышал: постоянно пытался вернуться по тем же половицам, по которым попадал в какую-нибудь точку комнаты[72]. Больше того, однажды я услышал, как его назвали «месье Пуссе», без аристократического префикса «де», в то время как почти все остальные в зале были по меньшей мере маркизами.

Говорю «почти все остальные», поскольку некоторые причудливые персонажи явно не принадлежали к обществу, если, конечно, подобно мне, не были застигнуты темнотой. Одного из гостей я бы принял за слугу, если бы он не обладал поразительным влиянием на человека, которого я принял за его хозяина: тот буквально ничего не делал без приказа первого. Хозяин, одетый хоть и богато, но совершенно неспособный носить дорогие вещи, выглядел по меньшей мере нелепо, несмотря на внешнюю привлекательность. Он постоянно ходил по залу и, как я заметил, вызывал подозрение кое-кого из гостей, которые, должно быть, уравнивали его со спутником, похожим на посольского лакея, хоть платье его вовсе не было лакейской ливреей. Сапоги доставали до колена невероятно маленьких ног и стучали во время ходьбы так, как будто были слишком велики. Особенно удивляло огромное количество серого меха на сюртуке, мантии, сапогах, шляпе – повсюду. Известно, что внешне некоторые напоминают животных или птиц. Так вот, этот лакей (буду называть его так) походил на моего кота, которого вы не раз встречали в комнатах, постоянно удивляясь неизменной важности его манер. Мой Том носит серые бакенбарды – такие же я заметил у лакея. Верхнюю губу моего кота украшают серые усы – такие же были и у лакея. Зрачки Тома расширяются и сужаются так, как, по моему мнению, способны изменяться только кошачьи, но то же самое свойство я заметил в глазах лакея. И все же, несмотря на всю хитрость моего кота, лакей имел перед ним преимущество: обладал интеллектом, судя по выражению лица. К тому же он явно имел абсолютную власть над хозяином или патроном, за которым неустанно наблюдал и следовал с озадачившим меня странным интересом.

В более отдаленной части зала собрались другие группы – судя по одежде и манерам, явно принадлежавшие к почтенной старой школе. Все они были прекрасно знакомы между собой, часто встречались. На этом мои наблюдения закончились – их прервал крошечный джентльмен, пробравшийся ко мне с противоположного конца зала. Французу не составляет труда завязать разговор с незнакомцем, и мой миниатюрный друг с такой легкостью проявил национальный характер, что не прошло и десяти минут, как мы беседовали словно старые добрые приятели.

Теперь я совершенно ясно осознал, что гостеприимство, оказанное мне всеми присутствующими, начиная со швейцара и заканчивая оживленной хозяйкой и скромным хозяином замка, предназначалось кому-то другому, но требовалось или особое мужество, которым я не мог похвастаться, или самоуверенность и красноречие более смелого человека, чтобы разочаровать тех, кто впал в такое счастливое заблуждение относительно моей персоны. И все же общительный крошечный господин вызвал столь глубокое доверие, что я почти собрался открыть ему мое истинное положение, обратив в сообщника и друга.

– Мадам заметно стареет, – взглянув на хозяйку, заметил собеседник, пока я раздумывал, с чего бы начать.

– А по-моему, все еще хороша собой, – возразил я.

– Разве не кажется странным, – продолжил он, понижая голос, – что женщины почти неизменно восхваляют отсутствующих или почивших, как будто те являют собой ангелов света, в то время как в отношении присутствующих или живых… – Здесь он пожал маленькими плечиками и выдержал выразительную паузу. – Не поверите! Мадам постоянно восхваляет своего покойного супруга прямо в лицо месье, так что мы, гости, теряемся и не знаем, как себя вести. Покойный месье де Ретц отличался редким характером. Все о нем слышали.

«Должно быть, все жители Тура», – подумал я, однако издал возглас одобрения.

В этот момент ко мне подошел сам хозяин и с любезным видом (такой обычно принимают, спрашивая, как здоровье вашей матушки, хотя до этого им совсем нет дела) осведомился, слышал ли я что-нибудь о том, как поживает мой кот. Да, именно так: как поживает мой кот! Что бы это могло значить? Мой кот! Родившийся на острове Мэн бесхвостый Том, оставшийся дома, в Лондоне, чтобы отражать набеги крыс и мышей на мои комнаты! Как вам уже известно, Том состоит в прекрасных отношениях с некоторыми моими друзьями: без церемоний использует их ноги в качестве объектов для почесывания и с достоинством принимает знаки почтения за важность манер и мудрый прищур глаз. Неужели слава достойного животного пересекла Ла-Манш? Однако вопрос требовал срочного ответа, тем более что лицо месье склонилось к моему с выражением вежливой тревоги. Поэтому я в свою очередь изобразил благодарность и заверил, что, насколько мне известно, кот пребывает в добром здравии.