Охотники за курганами - Дегтярев Владимир - Страница 34

«Помимо Господа сотворили!», — сказал себе на этот мысленный резон коммодор, разведя в стороны обкусанные Мартиллой губы.

А внезапная Императрица Екатерина не разводила церемоний, принятых в просвещенных странах. А тайно, по восшествии на престол, подписала Указ о богопротивности дел иезуитов в своей Империи. И двое братьев, подвизавшихся было учительствовать малых сынов больших русских вельмож, сами оказались на говяжьих крюках в подземельях страшного и хитрого ката Шишковского. Там и сгинули.

—

Отомщены, — сухо повторил коммодор, — но опять же — на словах. Когда первый университет нашего ордена встанет воочию в Сиберии и начнет готовить ко службе Вечному Престолу русских молодых людей, а над селами этой морозной и проклятой страны поднимутся кирхи с крестом о четырех концах, а не о восьми, тогда будем отомщены! Отомщены, да!

Сидоний наклонил над столом голову. По телу вдруг с дрожью прокатилась волна усталости, страха и безразличия. Куда он попал? Кому он служит? Божья Матерь, избави! Он, Сидоний, отслужил ордену в России уже без году пятнадцать лет и страну знал. И бывал битым от русских простолюдинов за одно только слово: «Амен». Ибо они говорили: «Аминь!»

Какие кресты о четырех концах могут быть в той стране? Да их и поднять не поспеют! На них подымальщиков и сожгут. Как жгли католических миссионеров, как подлых супротивцев истинного Православия, в смоляных срубах по похоти царя Грозного Ивана. И до него жгли, правда, выжигали огнем ересь жидовствующую, так все равно — бойцов против восточного христианства. А уж после него, Ивана, Грозного царя, вешали да лишали головы. Петр Первый дерева на карающий огонь жалел. Дерево ему на корабли требовалось…

В душной безоконной комнате от коммодора исходил острый запах мятых, склизких простыней и терпкого помадного жира. Сидоний не ел уже три дня, добираясь со всей поспешностью на свидание с коммодором. А свидеться пришлось позорно. Сидония тошнило. Слюна наполнила рот, сплюнуть слюну было грех, и Сидоний судорожно глотал, когда говорил.

—

Впрочем, — как бы спеша по делам назад, в глубину дома, сказал коммодор, — любая информация ордену полезна, и полезна жизненно. Не устал ли ты, брат Сидоний, нести службу в той далекой и морозной стране? Есть место служителя нашего ордена на Сицилии. Я распоряжусь…

—

Я возвращаюсь, коммодор, — подняв голову так, что сполз с головы на спину изношенный капюшон, — я возвращаюсь. В Россию.

Сидоний поцеловал руку коммодора и, устало ступая толстой подошвой сандалий по гранитному полу, вышел в коридор.

Сидоний не сказал коммодору о двух боевых английских кораблях, что через год войдут в реку Амур и блокируют любые русские воинские операции. Корабельная интервенция, по всему теперь понятно, спланирована орденом. А орден — это есть Лоренцо Ричи. Вот и весь сказ.

Он устал, был голоден и по годам уже стар, брат Сидоний. Ему вдруг захотелось лениво сидеть у горячей русской печки в маленьком трехоконном домике на окраине Петербурга и пить горячее английское пиво с русской вяленой над дымом рыбой.

Сидоний быстро свернул в ближайшую тратторию «Тиретта», открытую с раннего утра, подошел к стойке, положил на темные доски русское серебро в одной большой монете и хрипло сказал:

—

Бутыль «Чинзано», жирный суп из лука, бараньи ребра!

Хозяин надкусил русский рубль, подивился весу серебра и указал

Сидонию на столик у камина.

Тратиться так жирно Сидоний решил только что, назначив сам себе сумму, какую будут стоить слова об английских кораблях в Императорском дворце Петербурга. В покоях Императрицы русской. При личном его, отца Сидония, свидании с Екатериной Второю.

По уходу брата Сидония коммодор ордена иезуитов, рыцарь Христовой Церкви Лоренцо Риччи, не поспешил обратно в спальню. Стуком канделябра о гранитные плиты пола он вызвал слугу, бывшего евнуха из султанского сераля в Триполи, велел ему прибраться в спальне. Слуга понял правильно.

Разбудив храпевшую донну Мартиллу, слуга помог ей одеться под весомые бранные словеса, проводил до потайного хода, который выходил в часовню Святой Елизаветы Сумской. Запер дверь за куртизанкой и вернулся в комнату, где так же неподвижно сидел коммодор.

—

Кто есть из арабов в Вечном городе? — тихо спросил евнуха коммодор.

—

Кто-то всегда есть, — прошелестел слуга.

—

Нагрей ванну, дай мне суровое белье из русского льна, теплого рейнского вина и вареную курицу, — распорядился Лоренцо Риччи, с давним сицилийским прозвищем «Косарь».

Так его прозвали еще восемнадцать лет назад. Он тогда обломком косы зарезал в один день шесть солдат из корсиканского гарнизона и спрятался от армейской облавы в подполе тайной иезуитской школы. Потом там, в школе, и остался, среди никем не брезгующих братьев по вере.

—

Потом выйди в город, — скупо бросал слова коммодор, — найди хорошего араба. Подведи его к тому человеку, которого ты видел здесь полчаса назад. Поищи его в ближних забегаловках. Он давно голоден и устал без меры. Потом оттуда быстро уходи.

Коммодор легко поднялся со скамьи, бросив на стол кошелек с сотней монет немецкого чекана. Было бы глупо вести расчет италийскими монетами в тайном деле. Серебро изначально предполагалось в награду брату Сидонию. А тот денег не спросил.

В ордене понимают, почему человек отказывается от денег в некий час и некую минуту. Теперь деньги возьмет араб. Но за дело, которое предначертано было Всевышним брату Сидонию, — действовать и хранить тайну.

Поток причин и следствий не нарушен.

Араб вошел в тратторию «Тиретта», на глазах хозяина ножом с широким лезвием отрезал спящему брату Сидонию голову. Голова скатилась в капюшон убогой рясы. Араб, глядя хозяину траттории прямо в глаза, вытер лезвие ножа о рукав сутаны убиенного и тремя шагами вышел за дверь.

Граф Мальборо, английский министр военного флота, полчаса бесился во дворе своего поместья под Йоркширом. Он только уселся позавтракать под большим зонтом на лужайке напротив конюшни, как дворецкий объявил о купце, требующем приема.

Швырнув в дворецкого бокалом с горячим вином, граф вывернул из крепкого дерна штангу, держащую зонт. Зонт повалился и накрыл любимую охотничью собаку министра, суку Эльму. У той оказалась сломана лапа. Особым свистом граф Мальборо вызвал к себе на помощь конюхов. Те принялись спешно убирать зонт. Один конюх порвал сапогом матерчатое полотно зонта из китайского шелка. Ярости министра теперь было уже не остановить.

—

Где этот подлый купец? — орал на все имение граф. — Где эта скотина, мешающая спокойно пожрать? И которой скотине я сейчас велю порвать все одеяние от головы до пяток. Плетьми! Плетьми, плетьми!

Из-за барахтающихся конюхов вышел одетый в коричневый костюм из ирландской шерсти пожилой бочкообразный человек в высоком коричневом же цилиндре.

—

Вы меня звали, граф? — сняв цилиндр и достойно поклонившись, спросил человек.

Граф моментально остановил свой гнев. Рыкнул на конюхов, приказав им убраться в конюшню, скулящую собаку велел дворецкому отнести к коновалу.

—

Звал, — буркнул граф, — дождь идет. Прошу пройти в кабинет.

И пошел к черному входу в имение, не оборачиваясь.

Тот, кто ступал точно след в след графу по мокрой траве, был страшным человеком. Не только страшным по влиянию на судьбы людей

высокого общества, но и по имению своему. За деньги, коими мог распорядиться в одночасье этот коричневый купец, можно было купить на якорях весь английский торговый и военный флот. С половиной английских земель в придачу.

В своем огромном кабинете граф наконец выпил горячего грогу, откусил кусочек печенья. Он не смотрел на коричневого купца. Знал, что тот за его спиной устраивается в высоком, оббитом кожею кресле. Которое стоит за личным письменным столом военного флотоводца.