Старик в углу - Орци Эмма - Страница 27

Так что именно его показания имели первостепенное значение, и им каким-то образом удалось, несмотря на максимальную осторожность, проявленную полицией, стать достоянием публики и вызвать бурный ажиотаж в банковских и деловых кругах.

Джеймс Фэйрберн заявил, что в восемь часов вечера 25 марта, заперев все ставни и двери в подсобных помещениях, он собирался, как обычно, закрыть кабинет управляющего, но тут мистер Айрленд окликнул его с верхнего этажа и попросил, чтобы дверь осталась открытой, так как он, возможно, захочет снова ненадолго зайти в кабинет, когда вернётся домой в одиннадцать часов. Джеймс Фэйрберн спросил, не следует ли ему оставить свет включённым, но мистер Айрленд ответил: «Нет, выключите. Я сам включу, если понадобится».

Ночному сторожу в «Английском Провидент-банке» разрешено курить, разводить огонь в камине, а рядом с ним находится поднос с тарелкой толстых бутербродов и стаканом эля. Итак, Джеймс Фэйрберн устроился перед огнём, зажёг трубку, вынул газету и начал читать. Ему показалось, что он слышал, как примерно без четверти десять открылась и закрылась дверь, ведущая на улицу; он предположил, что мистер Айрленд вернулся домой из клуба. Без десяти десять сторож услышал, как открылась дверь в кабинет управляющего, кто-то вошёл, тут же закрыл стеклянную дверь перегородки и повернул ключ.

Сторож, естественно, пришёл к выводу, что это был сам мистер Айрленд.

Со своего места он не мог видеть комнату, но заметил, что электрический свет не включали, и что управляющий время от времени зажигал спички.

«На мгновение, – продолжал Джеймс Фэйрберн, – мне пришла в голову мысль, что творится что-то неладное, и я отложил газету в сторону и направился в другой конец комнаты к стеклянной перегородке. В кабинете по-прежнему было темно, и я не видел, что там творилось, но дверь в холл была открыта, и сквозь неё лился свет. Я подошёл совсем близко к перегородке, и тут заметил миссис Айрленд, стоявшую в дверном проёме, и услышал, как она удивлённо произнесла: «Льюис, я думала, что ты давно ушёл в клуб. Чем, чёрт возьми, ты занимаешься здесь, да ещё и в темноте?»

«Льюис – это христианское имя мистера Айрленда, – пояснил Джеймс Фэйрберн. – Я не слышал ответ управляющего, но, вполне удовлетворённый тем, что всё в порядке, вернулся к трубке и газете. Практически сразу после этого я услышал, как управляющий удаляется из кабинета, пересекает холл и выходит через уличную дверь. И только после его ухода я вспомнил, что он, похоже, забыл открыть стеклянную перегородку. Поэтому я не мог запереть дверь в холл на засов, как обычно, и, очевидно, именно так эти проклятые воры и обыграли меня».

ГЛАВА XIX.

ПРОТИВОРЕЧИВЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА

– К тому времени, когда общественность осознала смысл показаний Джеймса Фэйрберна, как в самом банке, так и среди детективов, расследовавших этот случай, возникло некое беспокойство. Газеты проявили очевидную сдержанность и советовали читателям дождаться дальнейшего развития этого печального дела.

Пока управляющий «Английского Провидент-банка» находился в тяжёлом состоянии, невозможно было получить чёткое представление о том, что на самом деле похищено. Однако главный кассир оценил убытки примерно в 5000 фунтов золотом и банкнотами – конечно, при условии, что мистер Айрленд не держал в сейфе собственные деньги или драгоценности.

Заметьте, что публика всё сильнее сочувствовала бедняге – больному, возможно, умирающему – однако, как ни странно, подозрение уже слегка коснулось его своим отравленным крылом.

Впрочем, подозрение – пожалуй, слишком сильное слово. Тогда никто никого не подозревал. Джеймс Фэйрберн рассказал свою историю и заявил, что какой-то вор с фальшивыми ключами, должно быть, пробрался в контору через внутренний двор.

Общественное волнение, как вы помните, с течением времени не ослабевало. Едва мы успели удивиться необычайному свидетельству ночного сторожа и, в ожидании дальнейших и более полных подробностей, сдержать растущее сочувствие к больному человеку, как сенсационная сторона этого загадочного дела достигла кульминации, поскольку обнаружился необыкновенный, совершенно неожиданный факт. К миссис Айрленд, сутки напролёт без устали дежурившей у постели больного мужа, подошёл сыщик и попросил её ответить на несколько простых вопросов, чтобы таким образом пролить свет на тайну, которая стала причиной болезни мистера Айрленда и её собственного душевного волнения.

Миссис Айрленд заявила, что вполне готова ответить на любые заданные ей вопросы, и буквально поразила как инспектора, так и детектива, твёрдо и решительно заявив, что Джеймс Фэйрберн, вероятно, спал или грезил, если решил, что в десять вечера увидел её в дверях и услышал её голос.

В это время она вполне могла как быть, так и отсутствовать в холле, потому что обычно спускалась посмотреть, не пришли ли с последней почтой какие-нибудь письма, но, безусловно, не видела мистера Айрленда и не разговаривала с ним, поскольку мистер Айрленд ушёл за час до того, и она сама проводила его до входной двери. И от своего из ряда вон выходящего заявления миссис Айрленд не отступала ни на шаг. В присутствии сыщика она заявила Джеймсу Фэйрберну, что он, вне всяких сомнений, ошибается, и она не видела мистера Айрленда и не разговаривала с ним.

Полиция допросила ещё одного – мистера Роберта Айрленда, старшего сына управляющего. Предполагалось, что он осведомлён о делах отца; идея, прочно засевшая в разуме детектива, состояла в том, что, возможно, серьёзные финансовые трудности побудили неудачливого управляющего присвоить часть денег банка.

Мистер Роберт Айрленд, однако, сообщил не так уж много. Отец не доверял ему до такой степени, чтоб рассказывать обо всех личных делах, но в доме недостатка в деньгах не ощущалось, и у мистера Айрленда не имелось ни единой экстравагантной привычки. Сам мистер Роберт в тот памятный вечер ужинал с другом, а затем отправился с ним в Оксфордский мюзик-холл. Он встретился с отцом на пороге банка около половины двенадцатого, и сын утверждал, что в поведении мистера Айрленда не было ничего примечательного; он ничуть не выглядел взволнованным и весело пожелал сыну спокойной ночи.

– Да, это был знаменательный момент, – продолжал Старик в углу, с каждым мгновением всё более и более возбуждаясь. – Публика – временами очень глупая и упрямая – мгновенно оценила его. Конечно, вначале все сразу пришли к естественному выводу, что миссис Айрленд лгала. Благородная ложь, самоотверженная ложь, ложь, наделённая всеми достоинствами, если хотите, но всё равно – ложь.

Она, намереваясь спасти своего мужа, пыталась увести следствие в сторону. В конце концов, Джеймсу Фэйрберну не могло присниться всё то, что, по его словам, он видел и слышал. Никто не подозревал Джеймса Фэйрберна; для этого не имелось никаких причин. Крупный, тяжеловесный шотландец, явно не обладавший живым и красочным воображением, которое приписывалось ему странными утверждениями миссис Айрленд; более того, кража банкнот не принесла бы сторожу ни малейшей пользы.

Но вспомните об одном обстоятельстве; без него общественное мнение уже осудило бы страдальца, лежавшего на верхнем этаже, без какой бы то ни было надежды на оправдание. А этот факт поразил всех.

Допустим, что за десять минут до десяти мистер Айрленд зашёл в контору с целью извлечения из банковского сейфа банкнот и золота на сумму 5000 фунтов стерлингов, одновременно создавая видимость ночной кражи со взломом. Допустим, что его гнусный замысел нарушила жена, которая, отчаявшись убедить мужа отказаться от кражи, отважно встала на его сторону и очень неуклюже попыталась выпутать мистера Айрленда из создавшегося затруднительного положения. Тогда почему в девять часов утра на следующее утро он упал в обморок и заболел мозговой горячкой при виде кражи, о которой, естественно, был осведомлён? Можно симулировать потерю сознания, но не высокую температуру и признаки мозговой горячки, ибо даже самый заурядный врач с лёгкостью разоблачит притворство.