Шикша (СИ) - Фонд А. - Страница 50

И тут меня осенило! Ландорики! Так же пахнут ландорики!

Уже не скрываясь я подошла к чуму, осторожно, стараясь не шуметь, обошла кучу хвороста и дров, как попало сваленных почти у самого входа, и отдёрнула кусок заскорузлого брезента, прикрывающий выход. Там, в полумраке, запах ландориков был особо насыщенным.

У закопчённой буржуйки, что-то тихо напевая под нос, стояла и жарила ландорики… Аннушка.

Глава 24

— Аннушка… — тихо позвала я, никак не могла поверить во всё это.

— З-зоя? — ложка выпала из её рук. Аннушка охнула и схватилась за сердце. — Что ты что здесь делаешь⁈ Постой, почему ты тут? Ты как сюда попала⁈

— Тебя пошла искать, — ответила я. — Вот, нашла… вроде…

Повисла пауза. Аннушка смотрела на меня в полном смятении, губы её дрожали. Наконец, не справившись с собой, она всхлипнула и словно плотину прорвало — слёзы хлынули из глаз двумя ручьями.

— З-з-зоя-а… — совсем расплакалась она.

— Всё хорошо, — сказала я, осторожно обнимая её. — Как ты тут оказалась?

— Зоя, тебя никто не видел? — вопросом на вопрос ответила Аннушка и по её обеспокоенному лицу было видно, что этот вопрос очень важный.

— Никто.

— И эти? — она сделала неопределённый жест, но я поняла, кого она имеет в виду.

— Нет, — махнула головой я и, не давая её опомниться, переспросила, — как ты тут оказалась?

— Всё сложно, — прошептала Аннушка и глаза её забегали.

— Ничего, расскажи, я пойму.

— Это длинная история, — опять попыталась увильнуть Аннушка.

— Время есть, вот и расскажи, — не отступала я.

— Скоро эти вернутся, — вздохнула Аннушка и вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставляя на лице следы от сажи.

— Ты начни, что успеешь — расскажешь, — не уступала я. — Я правильно понимаю, ты сама, добровольно из лагеря тогда ушла?

— Д-да… — хрипло прошептала Аннушка и опустила голову.

— Почему?

— Так надо было, — лицо Аннушки окаменело.

— Ань, рассказывай давай, — тихо, но твёрдо сказала я. — Почему ты здесь? Кто эти люди? Почему они грязные такие? Что они делают в штольнях?

— Да что тут рассказывать, — начала Аннушка, — думаю, ты их видела и поняла кто они…

— Нет, — покачала головой я.

— Это беглые зэки, — всхлипнула Аннушка и испуганно посмотрела на вход в чум. — Уголовники в смысле…

— А ты здесь почему?

— Здесь Федька… — трубно высморкалась в платок Аннушка.

— Это кто?

— Брат мой… младший….

— Он тоже? В смысле тоже из них? — попыталась корректно сформулировать вопрос я.

— Да он у нас всегда шалопаем был… с детства… — вздохнула Аннушка, — родители-то наши рано померли, а мы с бабкой, как могли, старались его воспитывать, но он школу бросил, с плохой компанией связался… и понеслось… Но так-то он хороший. Слабовольный просто. Я как узнала, что он тут недалеко сидит — напросилась сюда в экспедицию. А потом его в лесу увидела. Можешь себе представить! Я потому и ушла, чтобы он не наделал ещё больше глупостей! Понимаешь меня⁈ Ты понимаешь, Зоя⁈

— Ань, а ты-то хоть понимаешь, что ты натворила? — потрясенно прошептала я, — сейчас же Бармалей на твои поиски всю авиацию поднимет. Я даже представить боюсь, что будет!

— Ой, да пусть будет, что будет! — отмахнулась Аннушка и приглушенно ойкнула — от ландориков повалил густой дым. — Ну вот, сожгла!

— А за что они Нину Васильевну убили? — спросила я.

— Как убили? — дымящаяся сковородка с грохотом выпала из ослабевших аннушкиных рук.

— Три пулевых выстрела в живот, — безжалостно ответила я, — мы с Митькой её на холмах пару дней назад нашли, возле пятьдесят восьмого… видела бы ты как она страшно умирала…

— Господи-и-и-и… — тоненько завыла Аннушка, — что же тут такое творится!

— Ань, ты не боишься, что и тебя убьют?

— Нет! Зоя! Это не наши! Они точно не убивали!

— Аннушка, но больше некому…

— Тихо, Зоя! — прислушиваясь к шагам снаружи, побледнела Аннушка, — они сюда идут! Бля, что же делать?

— Анька! — послышался снаружи грубый мужской голос, — что это у тебя горит там?

— Ой! — ахнула Аннушка и схватила меня за руку, — быстро давай сюда!

Она заметалась по чуму и вдруг затолкала меня за шторку, отделяющую основное пространство от закоулка, где хранилась всякая продуктовая ерунда и кухонный хлам, и шепнула мне:

— Сиди тихо!

А затем громко сказала:

— Ландорики горят, Федь! А я тебе говорила, что эта сковорода пригорает!

— Ну, Нюрок, не выдумывай, где я тебе тут хорошую сковороду возьму?

— Вот и будете теперь горелое жрать! — зло выкрикнула Аннушка, но потом, смягчившись, добавила, — а чего ты смурой такой, Федя? Опять случилось что?

— Да мужики аж в ту сторону ходили, к озёрам. Даже не знаю, Нюрок, если не найдём, кто наших грохнул, тогда уходить придётся. А ведь мы ещё не всю жилу распотрошили. Мне кажется самый жир напоследок остался.

— Давай уйдём, Федь, — просительно сказала Аннушка, — страшно мне за тебя. Боюсь ещё и с Кедрового самолет пришлют меня искать.

— Здесь нас не найдут, не бойся. А работу доделать надобно. Вот выпотрошим её и уедем с тобой в Париж, Нюрок. И Алёшу заберём. И бабу Зину.

Они ещё поболтали, а я сидела и, по законам жанра, еле сдерживалась, чтобы не чихнуть. Когда брат Аннушки ушел, она откинула дерюжку и зло шикнула на меня:

— Так, Зойка! Держи вот! — мне в руки был сунут небольшой узелок, — голодная небось. Но тебе прямо сейчас уходить надо. А то эти вернутся, и я тебе не завидую.

— Аннушка, пошли вместе домой, а? — жалобно прошептала я, — по дороге что-то придумаем, никто и не догадается про Федю твоего.

— Нет, Зоинька, не могу я, — жалобно протянула Аннушка и добавила, — и это, не они Нинку убивали. Да что говорить, у них самих Василия и Пузыря убили. Два дня назад. В смысле труп Василия в штольне нашли, а Пузырь пропал. Вот всё ищут его.

— А кто это?

— Ох, не знаю, что тебе сказать, Зоя, — покачала головой Аннушка, — уходи, прошу, не трави сердце!

— Хорошо, — кивнула я, видя, что она со мной не пойдёт. — Береги себя, Аннушка. И это… не беспокойся, я никому не скажу, что тебя видела.

— Я знаю, Зоя, — кивнула Аннушка, — Иди! Даст бог, свидимся ещё!

Она принялась вытирать слёзы замызганным фартуком, а я, последний раз взглянув на её хорошее и такое почти родное лицо, выглянула наружу и, не найдя там ничего подозрительного, перебежками ломанулась в ближайшие кусты.

Обратную дорогу помню, как в тумане.

К пятьдесят восьмому я пришла уже почти в сумерках. В балок заходить было страшно. Первая мысль была — а не заночевать ли на дереве?

Но я её отбросила. Кто его знает, кто ходит вокруг балка ночами? Я постояла возле одной стены, возле второй, чутко прислушиваясь и намереваясь задать драпака при малейшем шорохе. Когда какая-то птичка выпорхнула из кустов, меня чуть инфаркт не хватил. Думала прямо тут и сдохну от страха.

Внутри балка было тихо. Труп Нины Васильевны тоже был на месте. Понятное дело, заглядывать туда я не стала, но судя по жужжанию мух — он был именно там.

Я ещё немного постояла. Хочешь — не хочешь, а надо или заходить внутрь, или уходить в лагерь. Идти в темноте по тайне — так себе идея. Значит, нужно заходить внутрь.

Тут я заметила, что щеколда на двери осталась именно так, как я её закрыла (дело в том, что под балком от тепла мерзлота начала протаивать и балок стал понемногу, по сантиметру погружаться в землю. Но погружался он, само-собой, неравномерно. И дверь слегка перекосило. Мужикам закрывать-открывать её было нормально, а вот мне — тяжело. Поэтому я, чтобы нормально щеколда легла на дужку, стучала по ней и подсунула небольшую щепку. Так вот эта щепка так и осталась там торчать. То есть, если бы дверь открывали — маленькая щепочка вылетела бы и её б не заметили). Этот факт меня воодушевил. Подхватив ржавое ведро (туалет), я открыла дверь и вошла внутрь.

Там было темно и тихо. Я зажгла спичку и осмотрела всё, даже под нары заглянула — никого. И люк на потолке закрыт на щеколду с этой стороны.