Вавилон - Фигули Маргита - Страница 163

Нанаи склонила голову ему на плечо. Их глаза встретились и слились в долгом взгляде, как родники сливаются в одном ручье.

Защищенные дворцовыми стенами от ревнивых взоров богов и людей, они были счастливы вдвоем, пока мрак не окутал дворец, возвещая наступление ночи.

Набусардар проводил Нанаи в ее покои.

— Да хранит тебя твой Энлиль, — сказал он ей, расставаясь.

Когда она вошла в опочивальню, Тека приготовляла для нее ночную одежду. Она помогла Нанаи совершить омовение и, умастив ее тело благовониями, нарумянив и наведя щеки нежной матовой пудрой, похожей на белую пыльцу, облачила госпожу в белоснежный, отделанный вышивкой, убор. Нанаи взглянула на себя в зеркало, когда Тека завязывала на ее талии розовые и голубые ленты. — Ты прекраснее райских дев, избранница моего господина, — сказала Тека, — ты прекраснее радуги. Видел бы тебя сейчас мой повелитель — он никогда больше не поглядел бы ни на одну из женщин! Ты словно розовокрылая горлинка на мраморном ободке пруда Иштар. Словно песня про северные облака, румяные от зари.

— Отчего ты так старательно наряжаешь меня?

— Обычаи требуют от женщины, встречающей победителя, быть нарядной. В первую ночь по возвращении его с войны она должна принадлежать ему.

Нанаи замерла от изумления.

— Не бойся, благородная моя госпожа, — ласкала ее взглядом верная рабыня, — не тревожься, ты любима самой нежной любовью. Я вскормила Набусардара своей грудью — досточтимая матушка его умерла в родах… и знаю, какая кровь течет в его жилах, знаю, что у него на сердце и что в мыслях. Да благословит тебя в его объятиях Иштар, богиня любви.

Задув все светильники, кроме одного, Тека сказала с поклоном:

— Твой господин будет ждать тебя.

И притворила за собой дверь.

Нанаи стояла перед зеркалом, стыдливо разглядывая себя. Огненные локоны ее струились по плечам и спине.

Щеки, овеянные очарованием юности, напоминали созревающие плоды. Изящно очерченные губы были похожи на сложенные крылья бабочки, трепещущие в предчувствии головокружительного полета.

Разглядывая свое отражение, она вспомнила слова Теки:

«Твой господин будет ждать тебя».

Нанаи медленно отошла от зеркала.

Покои Набусардара от ее опочивальни отделяла лишь деревянная дверь, завешанная драпировками из тонкой шерсти.

Коснувшись их, она остановилась в нерешительности.

Да, есть такой обычай, освященный божественной Иштар: первая ночь принадлежит вернувшемуся с войны победителю. Но что, если она нарушит его, пользуясь покровительством той же Иштар? Нет, на чистоту ее непорочного тела покушается царь, — так уж во сто крат лучше принадлежать Набусардару, единственному, которому она хотела бы принадлежать.

Мысли Набусардара были заняты совсем иным, и он очень удивился, когда увидел Нанаи в своей комнате.

Он возлежал на ложе, рассматривая план местности, где персы рыли канавы, прикидывая расстояние от озера Нитокрис до Персидского залива. И тут увидел Нанаи.

Он отложил в сторону план и, любуясь, наблюдал, как Нанаи приближается к нему — ослепительная, лучезарнее дневного светила.

— Ты словно луч солнца, — улыбнулся он, глядя на ее бронзовые волосы, озаренные пламенем светильников.

— Не смущай меня, — кротко потупила она глаза.

— Или словно зори, которыми я любовался в Дамаске. Когда-нибудь мы отправимся туда вместе.

Он плавно поднял руку, радостно приветствуя ее, и не опускал до тех пор, пока Нанаи не коснулась ее.

Она присела на краешек его ложа.

— Как ты прекрасна! — воскликнул он, пораженный ее красотой. — Ты могла бы блистать звездою в небе, озаряя чертоги царей. Могла бы сиять месяцем и серебрить по ночам рощи. Могла бы сверкать солнцем, под которым наливаются колосья. Любовь моя единственная, ты воплощение мечты, которую, как драгоценный камень, лелеет человеческое сердце. Ты — воплощение всего прекрасного в этом мире. Но будь лишь одним — моей бессмертной любовью.

Помолчав, он спросил:

— Ты согласна?

— Согласна, повелитель и избранник мой. Он привлек ее к себе и, чтоб она не озябла, укутал плечи легким белым покрывалом.

— Или, может, руками согреть тебя, жизнь моя? Он ласкал ладонями ее плечи и руки, она улыбнулась и склонила голову ему на грудь.

— Ты словно лилия, — продолжал он, — что раскрывается от прикосновения первого солнечного луча. Обещаю тебе царство, хранимое для тебя в моей душе. В сравнении с ним все царства мира — ничто, все сокровища — прах. Я буду любить тебя так, как только способен любить человек человека.

Он порывисто привлек ее к себе и стал целовать. Один из светильников угасал, должно быть, в нем догорало масло, в комнате стало темнеть. При меркнущем огне потемнели и волосы Нанаи, напоминая теперь плодоносный ил Месопотамской равнины, потемнели и окружающие предметы, тени их расплылись.

— От тебя веет дыханием олеандров и нарциссов, блаженство мое, — шептал он, обжигая губами ее уста, шею, плечи, осыпая ее всю поцелуями.

— Помнишь, как мы встретились с тобой под ветвями Оливковой рощи, мой любимый? — спросила Нанаи, прильнув к нему, точно лепесток к пестику цветка на закате.

Ответом ей было пылкое объятие.

— Не сон ли это? — спрашивала она.

— Нанаи, жена моя, желанная моя, любовь моя, — задыхаясь, шептал он ей в лицо, — не Валтасар, а Набусардар! Не его, а моей будешь ты отныне и навеки, навеки…

В дальней комнате Тека укладывала в драгоценный деревянный ларец детскую одежду, шитую голубыми и золотыми нитями. Сверху она положила белую шерстяную накидку, вытканную золотом и отороченную алым кантом. На застежке был изображен усыпанный драгоценными камнями герб рода Набусардаров. Он же украшал и маленькую шапочку, наподобие тех, какие носили халдейские военачальники.

Когда Тека закрывала наполненный ларец, чтобы утром господин передал его Нанаи как дар от победителя, Набусардар шептал на ухо своей возлюбленной:

— Ты будешь матерью, матерью моего сына, моего первенца. Будешь улыбаться солнышку, когда первые утренние лучи озарят твое лицо, будешь улыбаться солнышку, когда оно а полдень поднимется в зенит, согревая землю и все, что дает начало новой жизни, будешь улыбаться солнышку, когда оно под вечер, клонясь к закату, приносит отдохновение природе и женам, столь же плодородным, как и ты, рождающим только жизнь и любовь. Отныне не ведать тебе ни горести, ни печали, дорогая моя. Ты моя навеки, и я навеки твой.

Персидские полки не осмелились вернуться к неприступным стенам Вавилона.

Город Городов, могущественный Бабилу, пировал дни и ночи. Народ, опьяненный свободой и вином, ликовал, буйствовал, отплясывал на улицах с рассвета до заката и с заката до зари.

Горстка удалых, как на подбор, воинов смешалась с толпой и льстивыми словами подстрекала народ требовать от царя еще более роскошного пиршества. Это были люди Элоса. Они подговаривали горожан, рассчитывая, что Валтасар уступит их просьбам и устроит пир на праздник Сбора плодов. Довольно крови и смертей, надо и повеселиться, пожить в свое удовольствие, да так, чтобы жизнь кипела и бурлила, как горный поток.

Население города толпилось перед царским дворцом и, возглашая славу и хвалу Валтасару, ждало до тех пор, пока царь не объявил, что исполнит волю народа.

Несколько недель готовились горожане, царь и сановники к празднику Сбора плодов.

Наперекор Эсагиле Валтасар распорядился соорудить на Дороге Шествий, на священной дороге Аибуршаб, триумфальную арку, справа от нее поставить изукрашенный перламутром и драгоценными камнями трон из чистого золота, а слева — скамьи для сановников и советников, сделанные из лучезарного золота и слоновой кости. Окружающее пространство он приказал вымостить гранитными плитами и начертать на них строфы хвалебных песен, прославляющих могущество и величие Валтасара.

На холме, служившем подножием триумфальной арки, копошились сотни невольников и поденщиков: плотников и каменотесов, мостильщиков и скобовщиков, кузнецов и плавильщиков, граверов и резчиков, гранильщиков и ювелиров. За этим кропотливым муравейником, подобно недреманному оку Мардука, приглядывали десятки скульпторов и архитекторов.