Целитель 12 (СИ) - Большаков Валерий Петрович - Страница 57

— Надеюсь, — неловко улыбнулся я, — этим суждением ты с рабби Рехавамом не поделилась?

— А вот и поделилась! — парировала златовласка. — И он, представь себе, со мною согласился! Что апокриф, а что нет, решали не бог и не пророки, а рядовые служители культа, простые смертные. Так что святые тексты не догма, а руководство к действию!

— Что, так и сказал? — ухмыльнулся я. — Молодец, старикан!

Хихикнув, Наташа достала флакончик с золотисто-зеленой, слегка маслянистой жидкостью.

— Само по себе зелье, даже по моему рецепту, никого не молодит, хотя пахнет приятно, — аккуратно свинтив крышечку изящного сосуда, она слегка мазнула запястье содержимым, и поднесла тыльную сторону ладони к моему лицу.

Я вдохнул реально приятный аромат, ненавязчивый и как бы древний, одновременно сочетавший сладкие, пряные и терпкие нотки.

— Чтобы ощутить силу эликсира, его нужно заряжать пару раз в сутки, вот так, — девушка зажала изящный флакон между ладоней. Через несколько секунд жидкость вскипела жемчужными пузырьками. — Его можно добавлять в кофе или чай по каплям, а можно намазать ладони, и приложить к телу… целителя. Это вызовет выброс энергии, причем на порядок сильней, чем заряженная вода.

Не глядя на меня, Наташа засыпала зерносмесь в бункерок хромированного комбайна «Страуме», и ткнула пальцем круглую стальную кнопку, подсвеченную зеленым. «Страуме» весело захрюкала, пережевывая керамическими челюстями кофейные зерна — и ссыпая пахучий порошок в медную джезву, потемневшую от частых заварок.

— Слушай, Миша… — между девичьих бровок залегла складочка. — В Нью-Йорке, перед самым моим отлетом в Москву, на меня вышла одна женщина-израильтянка, вроде как адвокат. Представилась Сесилией. Сказала, мол, я по поручению… и предложила хоть завтра гражданство и… — она передразнила манерную адвокатессу: —…«Работу в государственной структуре, интересную для вас, с хорошей зарплатой и перспективой роста!»

— Сесилия, говоришь? — я внимательно посмотрел на Иверневу. — А фамилию она называла?

— Да вроде нет, — пожала плечами златовласка, качнув грудями, — но визитку с телефоном и электронкой дала. Да, и она очень похожа на эту немецкую теннисистку… Штеффи Граф! Прямо, как Маша на Свету!

— Ах, вон оно что… — затянул я, и щелкнул пальцами. — Сесилию зовут Ципора Ливни, она офицер Моссада и будущий министр иностранных дел. В отличие от меня, дурака, рабби Рехавам не только взор услаждал твоими неповторимыми «вайтлс», но сделал выводы и доложил, кому надо. И что ты этой «Сесилии» ответила?

— Ну-у, поблагодарила, сказала, что ценю их доверие, но приняла твердое решение вернуться в Москву. А эта Ципора ответила, что они, разумеется, уважают мое решение, и что их предложение бессрочное, всегда добро пожаловать… Думаешь, она хотела завербовать меня в Моссад?

— Уверен, — обронил я.

Думая о своем, о девичьем, Наташа бросила в джезву стручок кардамона, затем осторожно накапала зелье. Подумала, и добавила щепотку мускатного ореха и пару цветочков гвоздики.

— Это, как говорит рабби Рехавам, для усиления эмоциональной составляющей! — ответила девушка на мой вопросительный взгляд. — Теперь… доливаем холодной воды, ниже двух пальцев от горлышка… И на огонь. Лучше всего на спиртовке, конечно, но и газ сойдет… — она опустила турку на голубой трепещущий венчик. — Стережем…

Дождавшись, пока шоколадная пенка набухнет шляпкой гриба-боровика, златовласка ловко сняла сосуд с конфорки, постучала донышком по войлочной ухватке — и снова поставила на огонь. Повторив сей пассаж четырежды, Наташа вдохнула исходящий аромат — ее довольное личико изобразило высшую степень блаженства — и отставила парящую джезву на суконку.

— Это не кофе, — с чувством изрекла она, — а мечта истинных ценителей!

Я смутно улыбнулся — не до того было. Наташа услаждала мое зрение. Ей сейчас, как в сказке — тридцать лет и три года, но я вижу двадцатилетнюю девчонку. И всё в ней будоражит воображение точеным великолепием, той самой высшей биологической целесообразностью — стройная «лебединая» шея, дивные покатые плечи и тугие шары грудей, прикрытые слегка тесноватой блузкой, амфорная линия бедер и длинные ноги — они выгодно обтянуты слегка потертыми джинсами… Вот только всё это нудное перечисление — бледный оттиск реальной красы!

Огромные, с легкой раскосинкой глаза Иверневой, как и ее грудь, полностью завладели моим вниманием. В зависимости от освещения или текущей эмоции, Наташин взгляд менял цвет от небесно-голубого до густо-сапфирового.

«Надо же… — подумал я. — Прямо „Сердце океана“!»

Не совладав с собой, я произнес последние слова вслух. Наташка быстро разлила бедуинское варево по чашкам и, по-балетному присев, уперла в подбородок кулачки:

— Что еще за сердце океана?

— Это самоцвет такой — дорогой, редкий и очень красивый. Вообще-то он называется танзанит, но лет через восемь ему дадут именно такое название: «Сердце океана», — подумав, я малость приоткрыл будущее. — В девяносто седьмом Джеймс Кэмерон снимет эпическую драму «Титаник». Сюжет пересказывать не стану, а то тебе потом неинтересно смотреть будет. В общем, там фигурировала драгоценная подвеска с синим бриллиантом в виде сердечка — тем самым «Сердцем океана». Но оказалось, что синие алмазы — редкость несусветная, а сапфир не давал нужной игры света. И тогда Генри Платт, президент «Тиффани», предложил Кэмерону сделать вставку из недавно открытого танзанита — все просто ахнули! Куда тому бриллианту! Смотря, как падает свет, танзанит может быть и голубым, как незабудка, и густо-синим, как вечерний сумрак, а в лучах заката отливает сине-фиолетовым аметистом. Вот такой самоцвет, прямо как твои глаза. Смотрю — не оторваться! — заключил я, ложечкой выковыривая мармелад из курабьешек.

— Да-да… — пропела Наташа с ласковой насмешкой. — Это все здорово, только ты никак не можешь решить, от чего же тебе не оторваться! Вон, правым глазом мне в зрачки целишься, а левым — гораздо, гора-аздо ниже! Хочешь вертикальное косоглазие заработать?

— Ну, а что я могу поделать? — вздохнул я с притворной грустью. — Грудь-то у тебя тоже бесподобная…

Девушка заметно смутилась, отвела взгляд — и обрадованно встрепенулась.

— Ой, кофе-то стынет! Вот, балда… Пей скорее!

Я сделал большой глоток — и удивленно задрал бровь.

— Ничего себе… Никогда такого не пил!

Наташа залучилась, поглядывая из-за синей чашки. Допив свой кофий, она провела кончиком пальца по фаянсовой кромке.

— Миш, скажи… «Бесподобная» — это комплимент?

Я отрицательно покачал головой.

— Нет. Комплимент — это, когда толстушке говоришь, что она стройняшка. А у меня принцип — никогда не обманывать девушек…

Допивая «бедуинский» настой, я почувствовал легкое головокружение, а затем накатила блаженная раскованность.

«Ого, крепкий какой!»

Наташа сильно наклонила голову, руками приподнимая груди — видать, тоже кофий подействовал. Или зелье?

— Да неужели они лучше, чем у твоей? — задумалась девушка, уже почему-то не стыдясь. — Рита ведь гораздо красивей меня!

— Вас нельзя сравнивать, — мотнул я головой, и отставил пустую чашку. — Ты, Наташ, совсем другая.

— А как же Инна? — Ивернева поймала мой взгляд. — У тебя ведь и с ней отношения были? Она тоже блондинка и… и голубоглазая!

— Инна хороша по-своему, у ней своё, нордическое очарование, и глаза, бывает, искрятся голубыми всполохами, — рассудил я. — Но красота твоя иной природы. Ты берёшь некоей первозданностью, что ли. В тебе видны черты женщин народа, жившего на Русской равнине, еще когда Париж звался Лютецией, а на месте Лондона и Берлина лягухи квакали…

Наташа смотрела на меня, глаза в глаза, замирая и чаруя.

— А кто тут вообще тогда жил? Эрзя? Или чудь белоглазая?

— Не знаю, — мои губы повело в дремотную улыбку. — Наверное, чудь, только не белоглазая, а синеглазая. И златовласая.

Ивернева зарделась, как прежде.

— Вот и ты туда же! — забормотала она смущенно. — Рабби Рехавам тоже всё меня разглядывал и пытался угадать, чьих я кровей. Ну он-то старый… наверное, восемьдесят с хвостиком, так что ему простительно…