"Фантастика 2024-6". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Проскурин Вадим Геннадьевич - Страница 355

– Отзови шавку, – потребовал колдун.

– Горыныч, золотко, – прохрипела побледневшая бабка. – Поди, поди, прогуляйся.

Дракончик грузно соскочил с сундука и поковылял к открытой двери. Тиски, давившие на сердце гадалки, исчезли.

Перехлюзд порылся в барахле, извлек приемник. Обернулся к вещунье:

– Это?

Та кивнула.

– Как оно работает?

– Откель же мне известно? – прикинулась простушкой Скипидарья.

Колдун ткнул себя в грудь, потом картинно сжал несколько раз руку в кулак.

– Хорошо, не угрожай, – поспешно заговорила гадалка. – Воздействуй на него, и он заговорит-запоет, заиграет-забрешет. Больше я о нем ничего не знаю.

Потеряв к бабке всякий интерес, Перехлюзд устремился к выходу. Светящийся шар парил над ним, и вещунья улыбнулась, глядя на лиловую рожу мага. За дверями его ждал сюрприз. До ушей Скипидарьи донеслось шипение, потом лязг зубов, вскрик злобного колдуна и треск рвущейся материи.

– Ну, ведьма старая, за плащ ты мне еще ответишь! – сдавленно пригрозил волшебник и был таков. Браниться-то и пугать можно, а вот руку на гадалку поднять не смей – боги жестоко карают покусившегося на проводников их воли.

Перехлюзд явился на постоялый двор, где его ждала Ненагляда.

Целые сутки колдун колдовал над странным устройством. Воздействие магии действительно заставляло вещицу исторгать бессмысленные речи:

– Для знатной кикиморы из задольского лесхоза передаем песню в исполнении ансамбля «Иди ты ехать».

Волшебник выяснил, что при усилении воздействия диковинная машинка начинает излучать невидимые лучи, заключил ее в деревянный корпус и приделал две удобные ручки. Когда изобретение было готово, чародей направил его на Ненагляду.

– Эй, полегче! – подняла руки женщина. – Иди на кошках испытывай!

Черный колдун вышел во двор, прицелился в сидевшую на ограде мурку и задействовал заклинание. Незримый выстрел был точен. Кошка пронзительно мяукнула, глазки завращались, затем расползлись в разные стороны, и бедное животное свалилось с забора в пыль. Внизу мурка начала кататься и истошно вопить какие-то бешеные мелодии, потом вскочила на лапы, разбежалась, вмазалась головой в столбец ограды, рухнула наземь да так и осталась без движения.

– Вот белиберда какая… Да, я назову свое оружие белиберданкой! – воскликнул мерзко улыбающийся маг. – Эй, Ненагляда, поехали!

Немощного Пьера де Монокля отволокли в карету, и кавалькада двинулась на столицу Тридевяцкого княжества. Хоробрий и сам чувствовал себя скверно, но седлу не изменил. Братьям Емельяновым сказал так:

– Негоже правителям да богатырям в каретах мыкаться. Мы люди воздуха, дети ветра.

– Как степняки, что ли? – усомнился Егор.

– Сравнил соколов с петухами, – ответил князь.

Ехали не особо резво, берегли коней. С погодой все еще везло – не по-осеннему ясный денек. Степь от горизонта до горизонта растекалась желтым морем. Скукота царила неописуемая.

– Эй, Кий! Приблизься! – велел Хоробрий.

Подскакал молодец с первоклассным фингалом под глазом. Егор тайно похвалил себя за прекрасную работу.

– Здеся я, княже, – звонко отрапортовал Кий.

Дружинник был долговязым, каким-то гладким и прямым, и Иван признал, что имя Кий подходящее.

– А ну, пой мою любимую песнь, – распорядился князь. – Эй, витязи заезжие и ты, посланец парижуйский, внимайте слогу былинному. Все о граде нашем стольном растолковано, вся жистянка наша пересказана.

Парень запел, и голос его был приятен. Песнь действительно оказалась этаким культурно-историческим произведением, в котором уместилась информация и о начале Тридевяцкого княжества, и о месте его в геополитических судьбах мира, и о красотах столицы – Торчка-на-Дыму.

Нет нужды приводить песнь дословно, посему ограничимся кратким пересказом.

В первых десяти куплетах описывались красоты города. Под небом голубым, пел Кий, есть город золотой с чугунными воротами и каменной стеной. На двадцати семи башнях бдят дозорные. Среди них есть не только люди, но и волшебный зверь – синий вол, исполненный очей. На случай нападения стража держит огнегривого льва, а коли надо похвастаться перед высокими гостями, князь показывал клетку с золотым орлом небесным, чей так светел взор незабываемый.

В городе был сад, и славился он не столько травами да цветами, сколько интересным, как у нас принято говорить, дизайнерским решением.

Дело в том, что Торчок-на-Дыму стоял на холме. На склоне холма зеленели многоярусные сады, и возникала иллюзия, будто они самым чудесным образом парят над городом. Висячие сады тридевяцкие мастера позаимствовали в древнем легендарном городе с пошленьким и поэтичным названием Бабийлон.

Кстати, с этим Бабийлоном была связана весьма поучительная история. Давным-давно, когда у всех людей был один язык, тамошние мастера намерились воздвигнуть огромный Фаллический Символ. «Вознесся он главою непокорной туда, где облака», – писал поэт… Но богам не было угодно, чтобы из Бабийлона торчала башня до небес. Слишком откровенно, посчитали они. В наказание боги дали строителям взамен одного языка много. А ведь во рту место только для одного языка! Все в момент онемели и стали худеть, ведь как поешь с полным ртом. Стройка остановилась. Не помогли ни мольбы, ни попытки отрезать лишние отростки. Нашлась княжна, коя посоветовала взять священную собаку Мумумию, выплыть на середину реки Евфрат и принести животное в жертву путем утопления. Жрец-строитель Хэрасим так и поступил. Боги приняли Мумумию, но лишние языки так и не убрали. Каменщиков распустили, и они стали вольными. Башня обветшала и была растащена горожанами.

Однажды Торчок чуть не повторил судьбу славного Бабийлона. Но амбициозную стройку провалили сами горожане. Волю богов подменили пьянство, воровство и чиновничий произвол.

А в небе голубом горела одна звезда, утверждала песня. Вот в любой местности звезд много, а над Торчком-на-Дыму одна.

Помимо красивой столицы Тридевяцкое княжество славилось Чуевской долиной, где произрастала гурман-трава, от которой человек видел невидимое, слышал неслышимое и чуял нечуемое. Оттого и Чуевская. Не мудрено, что столица торговала гурман-травой и с нее имела астрономический барыш. Каждый хотел наложить лапу на лакомый кусок.

В стародавние времена к стенам города подходил даже сам Ляксандр Кайфоломский. Торчковцы сами вынесли ключи, сохранив жизни и зодчество. Наместниками великого завоевателя остались Аннексий и Контрибуций. Правда, они быстро погрязли в казнокрадстве и распутстве, а там и Ляксандр преставился.

Несчетное количество набегов предпринимали степняки. Жгла Торчок и ушедшая в небытие шайтан-орда, и уже знакомые Емельяновым неразумные биохазары, и ныне разбойничающие мангалотартары. Даже латунский орден хотел было преломить копья с местными богатырями, да завяз на заболоченных дорогах других княжеств.

Пытались захватить столицу и тихими, «ползучими» методами. К примеру, то и дело наведывались в Торчок-на-Дыму волхвы разных богов. Аж из далекого Ягипта приплывали жрецы бога, носившего имя Тот-да-не-тот. Однако горожане хранили верность древним расейским заступникам и продолжали кланяться кумирам, а не смешно нарисованным человеко-зверюшкам.

А уж как грызлись между собой местные претенденты на трон княжества! Случалось, и брат брата убивал, и сын отца подсиживал, и ложные дети появлялись. Песнь коротенько, куплетов на сорок, поведала историю Бражника, княжича тридевяцкого. Юноша прикинулся дурачком, чтобы отомстить родному дядьке, который умертвил отца княжича путем вливания ему в ухо расплавленного свинца. Известно, что свинец – яд, и князь умер. Бражник ломал комедию: то с черепушками поговорит, то вопросами глупыми задастся, дескать, быть или не быть… А потом все умерли, и наступили годы смуты, когда за престол сражались боярские семьи Леликовичей и Болековичей, только верх взял потомок смуглого кочевого народа Будулай. С тех пор княжили Романовы.