Чудеса и чашка чая (СИ) - Литера Элина - Страница 10

Мартиш-Холм – мечта для самых смелых. Там живут сливки города. У каждого третьего своя ложа в театре, у каждого второго парадный выезд, у каждого первого коллекция картин и скульптур. Когда Редмонд впервые ставил этюдник на боковых аллеях дальнего парка, он и подумать не смел, что его картина попадет на Мартиш-Холм.

Вот и правильно, что не думал. Кажется, эта черная деревяшка – все, что осталось от “Гордости”.

– Вы… это… выходьте.

Редмонд вышел. Хозяин дома глянул на него так, будто это по его вине начался пожар, а не из-за Броза и Арди, которые снимали студию вместе с ним. Его-то целый день не было, он как раз ездил в галерею убедиться, что договоренности в силе, и узнать, какое место отвели его картине. Хорошее место…

Похоже, Броз и Арди снова устроили эксперименты с горячим батиком и что-то не рассчитали. Теперь оба в лечебнице. Зря он согласился снимать студию вместе с этими балбесами.

Хозяин что-то сердито говорил, и Редмонд отдал ключ от мансарды. Он и не подумал просить назад плату за остаток месяца – с хозяина станется стребовать возмещение ущерба. Нет, отсюда лучше убираться.

Огнеборец не ошибся. С темнеющего сизого неба посыпалась мелкая крупа, обещая дворникам немало работы. Редмонд побрел в сторону Галерки – райончика к западу от центра, между рынком, вокзалом и трущобами. Там, в обветшалых трехэтажных домах, обитали третьеразрядные актеры, уличные музыканты, непризнанные поэты, начинающие художники и вышедшие в тираж танцоры.

Здесь Редмонд когда-то делил комнату с юным хористом, стареющим клоуном и бывшим солистом балета, ныне билетером и рабочим сцены. Редмонд продавал немудрящие пейзажи, рисовал гуляющих в парке, завел знакомства, копил потихоньку деньги, и наконец втроем с Брозом и Арди они сняли мансарду с широкими окнами. К тому времени они обзавелись настоящими инструментами для настоящей работы с настоящими заказами.

Ему даже удалось отложить часть гонорара от последней картины на счет в банке, но совсем немного. Теперь придется выбирать: или комната в гостинице и яичница с ветчиной по утрам, или кисти, краски и холсты. Денег на счету едва хватит, чтоб купить самое необходимое. А значит, снова ночевки у случайных приятелей, дешевый кофе на завтрак, черствая булка на обед и пустая похлебка на ужин. Но теперь уже без надежды. Второго шанса Мартиш-Холм не дает.

До Галерки он дошел чуть прихрамывая – подвернул ногу, поскользнувшись на свежем снегу. Никого из знакомых тут давно не было, но Галерка примет всех. Иди на шум – а где-нибудь обязательно шумят – и если почуют в тебе своего, найдется и кружка чая, и ломоть хлеба, и драный матрас на ночь-другую.

На втором этаже дома на углу ярко светились окна, мелькали тени, играла скрипка, гобой, и не в такт стучал барабан.

О пожаре в мастерской здесь уже знали. Было бы странно, если бы Галерка не обсуждала несчастье собратьев. Кто-то вспомнил Арди, и Редмонда позвали за стол, налили полчашки горячего вина и положили пирог с картошкой. Здесь собралось семеро обычных обитателей Галерки. Что ж, он будет восьмым.

Скрипачке с мужем-гобоем удалось сделать неплохой сбор в городском парке рядом с каруселями, и компания праздновала наступление Темной недели.

Эти дни считались в Галерке временем чудес, и не только потому, что люди искусства сохраняли детскую веру в чудо Длинночи. Праздники всегда приносили хороший доход, и кому-то и впрямь удавалось подсобрать достаточно монет, чтоб переменить жизнь хоть чуточку, хоть ненадолго.

Редмонд свое чудо упустил.

Следующий час он пил, ел и знакомился. Хозяева комнаты – молодая семья музыкантов с сынишкой лет восьми, который старательно выстукивал что-то на барабане. Гости, они же соседи: скульптор-экспериментатор, актриса лет пятидесяти, рядом с ней – две танцовщицы второсортного кабаре. Смыв грим, они оказались сухощавыми дамами ненамного моложе актрисы. Во главе стола устроился громогласный поэт-драматург примерно того же возраста.

Играли, танцевали, читали стихи, пели, разыгрывали сцены из новой пьесы, и Редмонд сам не заметил, как подхватив обрывок афиши в углу, принялся набрасывать лица на обратной стороне дешевой шершавой бумаги. Кто-то глянул ему через плечо и притащил большой лист, оставшийся от прежних жильцов. Редмонд присвистнул – никак не ожидал увидеть тут прекрасную розоватую веленевую бумагу.

– От старого Ривза остался, – объяснил поэт-драматург. – Съехал он недавно, ему место рисовальщика вывесок при универмаге дали, там в каморе и жить можно.

Тряхнув длинными седеющими кудрями, он прочитал, обращаясь к потолку:

– В миру искусства музы строги:

По нраву им нужды ненастье.

Но меру знай! На голой страсти

Протянешь разве только ноги.

Редмонд застыл над листом. Что изобразить? Такая бумага требовала чего-то большего, чем простой набросок карандашом. Но кроме карандашей и угля у него ничего не было.

Тем временем поэт-драматург вынул из кармана побитого жизнью сюртука мятые листки и подал актрисе:

– Амандия, дорогая моя, прочти!

Та пробежала строки глазами и приподняла бровь:

– Надо же… Клоспис утверждает, что мне и служанок играть поздно, гожусь только гримерки подметать, а ты меня в королевы.

– Для Клосписа и двадцать пять лет – уже поздно. Читай же!

Редмонд аж моргнул – до того быстро преобразилась Амандия. Только что перед ним сидела усталая, надломленная пожилая женщина, и вдруг на ее месте возникла королева. Ему казалось, что не седина блестит в ее прическе, а каменья императорского венца.

– Я меч беру, коня седлаю,

Оставлю бархат и шелка,

Сегодня в ночь мы выступаем.

Готовы верные войска.

Душа моя звенит от гнева,

А в сердце поселилась боль.

В изгнанье нынче королева,

Врагом убит ее король.

Не смолкнут нашей славы трубы!

У нас мечей и стрел не счесть.

Найдет и каждого погубит

Влюбленной королевы месть.

Руки Редмонда задвигались сами. Уголь? Неважно. Графичным линиям лица Амандии цвет и не нужен.

Актриса с поэтом разыграли сцену, спели, он вновь читал стихи, музыканты взяли инструменты, кто-то танцевал, а Редмонд рисовал, рисовал, рисовал…

Очнулся он от тишины. Танцовщицы, скрипачка, гобой, поэт-драматург и сама Амандия сгрудились вокруг его табурета. Редмонд откинулся, опираясь спиной на чей-то живот, и оглядел законченный рисунок. Гордая королева надменно смотрела на подданных, и корона сверкала в ее волосах.

– Когда начинается вернисаж? – поинтересовался поэт-драматург.

– В десять утра, – и сообразив, к чему тот клонит, грустно усмехнулся: – рисунок углем в галерею Мартиш-Холла? Помилуйте, меня засмеют. Нужно быть по меньшей мере Ви Данчи, чтобы твой набросок взяли в такое место.

– Дорогой мой, что ты теряешь? Ты уже всё потерял. Что страшного случится, если ты придешь завтра сразу после открытия и повесишь портрет госпожи Амандии Рухан среди выглаженных пасторалей и наивных дев с кувшинами? Разве что кого-нибудь хватит удар от такого наглого святотатства! – захохотал поэт.

Ночь в Галерке – тот же день, только приходится жечь лампы. Дети здесь привыкли спать при оперных ариях и бурных дискуссиях о влиянии философии прагматизма на новое искусство синематографии. Вот и сейчас сын музыкантов давно сопел в углу на родительской кровати, а вокруг бегали, спорили, привели некоего невзрачного типа с картоном, очистили стол… У кого-то в соседнем доме нашли закрепитель… Редмонд даже не понял, что его самого уложили рядом с мальчишкой, но быстро провалился в сон.

Его растолкали, когда комната наполнилась серым утренним светом. На столе лежала широкая, завернутая в старую простынь конструкция. Редмонда провели в ванную, оделили мылом и ветхим полотенцем, а когда вернулся в комнату, ему выдали белую сорочку – воротник в меру обтрепан, манжеты чуть желтоваты. На кровати лежал его же выглаженный жилет, и… серебристый бархатный сюртук?