Петля и камень в зеленой траве. Евангелие от палача - Вайнер Аркадий Александрович - Страница 90

– …Больная плохо ориентирована во времени…

А вот это правильно! Я думала, надеялась, что хоть немного изменился во времени наш мир. Но я была плохо ориентирована.

– …Формальные сведения о себе сообщает правильно, но на часть вопросов отвечает уклончиво…

Формальные сведения обо мне сообщает инспектор Сурова, а вы мне не дадите уклониться ни от одного вопроса. Я ведь теперь ничья.

– …Расстройство мышления в форме резонерства… отсутствие критики своего поведения… утрата единства психических процессов… эмоциональное обеднение… присутствие глубокого аутизма – полного погружения в себя… страх… беспричинная тревога… растерянность… развернутый синдром Кандинского-Клерамбо…

Я приподнялась на кровати и сказала докторше:

– Вы же знаете, что я здорова. Зачем вы мучаете меня? Зачем вы меня держите здесь?

А она положила мне руку на плечо, мягко сказала:

– Наш долг – вам помочь. Вы не совсем здоровы. И мы вам поможем. Доктор Выскребенцев очень опытный и внимательный врач…

У нее почему-то дрожали крылья ноздрей.

А опытный и внимательный врач гудел надо мной неостановимо:

– …Галоперидол… Я думаю, что наиболее эффективное нейролептическое средство против всех видов психомоторной беспокойности… Дал наиболее благоприятные результаты… Галоперидол… Галоперидол… Нейролептическое воздействие…

Они незаметно ушли, и перед моей кроватью уже стояла медсестра, молоденькая, тонкая, с мертвым перламутровым оком, ее зовут Вика, и протягивает она мне на бумажке три разноцветные таблетки:

– Примите, больная…

И меня охватывает вновь ужас, потому что я слышала, я знаю – большие дозы сильных нейролептиков превращают нормального человека в идиота, и эти три симпатичных разноцветных таблетки разрушат, как бронебойные снаряды, норму моего аутизма – полного погружения в себя, спасительного бомбоубежища, где я могу спрятаться от одолевших меня растерянности, тревоги и страха.

Я хочу крикнуть:

– Не буду! Не стану! Я здорова!

Но в тот миг, как я разомкнула губы, чтобы вздохнуть, медлительная Вика с неподвижными глазами наклонилась ко мне и с боксерской быстротой запихнула мне в рот таблетки и так же быстро одной рукой зажала мне нос, а другой ухватила за кончик языка и потянула на себя. Задыхаясь, я вскрикнула, всхлипнула – и разноцветные таблеточки нырнули в меня.

Вика равнодушно сказала:

– Лежите спокойно. Если возбудитесь – велю вас связать в укрутку…

И ушла.

Отравленная кровь тяжело и вязко бурлила во мне. Громкий гул в ушах наплывал, стихал и возвращался вновь. Стало очень жарко. По мне тек пот – струйками, непрерывно, намокла подо мной подушка, я задыхалась, но не могла поднять голову. В груди было пусто, и вся эта пустота вдруг заполнилась желтым медным тазом. В нем валялось мое сердце. И с грохотом подпрыгивало и стучало.

Желтые глазные яблоки Клавы… Она подкралась к моей кровати, никто не видит ее… Она хочет влезть внутрь меня и ложкой проткнуть мое бьющееся в тазу сердце… Желтый смрад серы… Как мне горячо… Алешенька, они разбомбили меня изнутри…

У меня нет больше убежища… Клава сейчас подожжет мою кровать… Она уже горит – это я сгораю… Я не могу больше…

И желтый голос Светы летит надо мной пронзительно, звенит копье над моим пожарищем, кричит жутко… Гало… пери… Дол!!!

Бегу по мостовой… Все горит на мне… Я сама… За что?! Смени меня на кресте, Варавва!.. Меня распяли вместо тебя… А вы все покинули меня…

Бесконечный бег… нескончаемая дорога… Она загибается передо мной вверх… Я задыхаюсь, у меня нет сил… Я бегу по кольцу…

Дед!.. Дед!.. Ответь мне! Я больше не могу!.. Дед!

– …Мы – другие, Суламита. Мы – вечны… Каждый смертен, а вместе – вечны…

– Почему, дед?.. Я больше не могу… я умираю…

– …Мы не можем погасить огня, и не в наших силах прервать великую пряжу жизни. Мы не вернемся в наш мир… не выполнив завета…

И сама я давно превратилась в голос Светы – лечу я стремительно в никуда, палящая и желтая, как боль…

43. Алешка. Заповедь от дьявола

На полдороге от аэропорта я заметил за собой «хвост». Где-то у поселка Планерное я остановился, чтобы купить в палатке сигарет. Задрипанная серая «Волга» проехала чуть вперед меня и стала. Я купил сигареты, сел в машину, медленно выехал на шоссе, покатил еле-еле. «Волга» телепалась за мной вразвалку. За Химками я дал полный газ – и серая замызганная развалюха мгновенно догнала меня. Форсированные моторы.

Пересек мост через Москву-реку, заехал на колонку, взял тридцать литров бензина и заметил, что пальцы у меня дрожат. Может быть, потому, что осталось у меня кругом-бегом два рубля? Мне казалось, что человекопсы знают: кончились деньги. Они, наверное, знают обо мне уже все. Вон они – терпеливо ждут.

В городе я потерял их из виду. На Маяковке свернул на Садовую и поехал к родителям. Мать обрадовалась. И сразу огорчилась – с порога я попросил одолжить сто рублей.

Отец стоял в дверях гостиной, в своей всегдашней коричнево-зеленой полосатой пижаме, пронзительно смотрел на меня круглыми рысячьими глазами. Медленно ответил, нехотя шевеля своими спекшимися губами:

– Мы денег не печатаем. От пенсии до пенсии тянем. Нам одалживаться не у кого, хоть помри, а должны мы в семь рублей в день уложиться…

Да, это правда. Отец получает триста рублей пенсии. Минус партвзносы, плата за квартиру, электричество, газ. Отставной генерал, бывший министр живет с женой на семь рублей в день.

– Чего смотришь? – рассердился папанька. – Хочешь, чтоб мы тебе последнюю копейку сбережений вынули? Вот тебе!

И протянул мне сухой масластый кукиш.

– Уж потерпи маленько! Совсем мало осталось – мы с матерью помрем – тогда уж все пропьешь, прахом пустишь! А покамест нам в семь рублей уложиться надо…

Никто не родившийся здесь – ничего понять про нашу жизнь не может. Всесильный сатрап, беззаконный хозяин жизни, без суда вешавший людей, гонявший свой самолет в Астрахань за свежей икрой и в Самарканд за дынями, убивавший гениев и хуторян, растоптавший целый народ – и теперь никем не наказанный, не осужденный, живет на почтенную генеральскую пенсию в семь рублей на день.

Этого нельзя понять – как? почему? зачем?

А распаленный моим молчанием, воспринимаемым как осуждение их жадности, папанька гневно отмахивал рукой, как в молодости шашкой:

– Я не как некоторые, что стыд и срам потеряли! Вон генерал Литовченко – упер с железной дороги вагон спальный, поставил его у себя на даче в Крыму и дачникам сдает купе, деньги лопатой гребет!..

Негромко перебил я его:

– Тебе привет от Гарнизонова…

– От кого? – ошарашенно переспросил отец.

– От Пашки Гарнизонова, твоего шофера бывшего.

Папанька удивленно и недоверчиво проронил:

– Спасибо. А где это ты его нашел?

– В Вильнюсе на улице встретил. Я туда в командировку ездил…

– Как он поживает, прохвост? – поинтересовался отец.

– Поживал хорошо, но сейчас у него неприятности…

– Нажульничал чего? – не сомневаясь, сказал отец.

– Нет, его Прокуратура Союза прижучивает…

– Во! Новости!

– Назначили новое расследование по делу об убийстве Михоэлса…

Даже в полумраке гостиной я видел, как стало стремительно сереть лицо папаньки. Господи, зачем заповедовал – «чти отца и мать своих»?

– Почему? – осевшим, сиплым голосом спросил отец.

– Откуда я знаю? Наверное, американский конгресс требует!

– Я не о том! Я спрашиваю: почему с него начали?

– А он говорит, что не с него – они с Михайловича начали. Помнишь, был у тебя рыжий еврей с усом на щеке?

– Помню… – рассеянно сказал отец, и я видел, как он у меня на глазах нырнул в волны омерзительного страха. Он даже не пытался вынырнуть – он сразу пошел ко дну. Обвисли усики, прикрылись толстыми скорлупками век яростные ядра глаз. Спросил вяло: – А ты-то откуда помнишь?

– У меня память хорошая, я весь в тебя!