Петля и камень в зеленой траве. Евангелие от палача - Вайнер Аркадий Александрович - Страница 80

А Серега посмотрел на нас строго и засмеялся:

– Ну, чего раскисли? Уже полные штаны наделали! Бздуны несчастные!..

Мне захотелось дать ему для порядка по роже, но за его спиной уже стоял немой Макуха, страшно скалился, беззвучно и слепо, как череп. С чернильными провалами глазниц. С огромными, железными руками.

Антошка безвольно вякнул в своем кресле:

– Свинья ты, Серега! Ошибаешься – я не трус…

– Я и не говорю, что трус, – ухмыльнулся Серега. – У тебя просто сфинктер слабый – чуть пуганули, и ты серанул в штаны. Бороться надо. Чего-нибудь придумаем – людишки пока кое-какие еще имеются…

У самого Сереги тоже были неприятности. Вчера его вызвали в Моссовет и сообщили, что готовится решение о закрытии бассейна. Академия художеств, важные ученые и главные писатели обратились с жалобой – испарения огромного открытого бассейна гноят и уничтожают картины в расположенном рядом Музее изобразительных искусств. Представили заключения экспертов и авторитетных комиссий: собрание живописи, третье в мире по ценности, находится под угрозой уничтожения.

Серега неистовствовал, но сдаваться не собирался. И хотя он кричал: «Посмотрим еще, что важнее – здоровье и отдых трудящихся или их дерьмовые картинки», но мне казалось, что банная песенка спета. Я не сомневался, что молельня утопленников на дне храма Христа Спасителя обречена – смоют ее миллионы долларов, которых стоят картины, а они могут завтра понадобиться для покупки хлеба.

Так и ушли мы, напутствуемые туманным обещанием Сереги пошерстить нужных людей, – ему сейчас было не до нас, ему надо было строить эшелонированную оборону против вшивых культуртрегеров, пытающихся ради спасения каких-то паршивых ничьих картинок лишить его главного промысла, а трудящихся – физкультуры.

– Послезавтра приезжает Кекконен, обязательно заглянет ко мне – он только мой массаж признает, – сказал задумчиво-значительно Дудкевич на прощание.

– Какой Кекконен? – удивился я.

– Какой-какой! Обычный. Лысый. Финский. Президент.

– И чего?

– Хрен через плечо! Совсем вы, братья, без ума стали! Не один же он будет! Людишки с ним прибудут всякие полезные – в перерывах пошепчемся…

Антон подвез меня к Дому журналистов, я пересел в своего «моську», а он покатил к себе в Управление – мрачный, черный, полупьяный. Сговорились утром созвониться. Я решил нарушить его приказ и поговорить с Севкой. Антошка не прав – дело не в том, хороший человек Севка или плохой, любит он нас или нет. Он все равно постарается сделать все возможное, чтобы замять скандал: больше всего на свете он озабочен своей карьерой и понимает, что ему самому может не поздоровиться, если эта история получит огласку. У нас только сын за отца якобы не отвечает, а брат из-за брата в два счета может вылететь с загранслужбы.

И только прикатив к Севке, я понял, как правильно рассудил. Он открыл мне дверь, малозаметно удивился, очень показательно обрадовался, и по мелкому вздрогу век, по кипучему оживлению понял я – испугался.

Я ведь всего раз был в этой квартире. Несколько лет назад я зашел сюда, и меня мутило от кричащей демонстрации нищего богатства выездного служащего, от угнетающей показухи почти заграничного интерьера, от невероятного количества мебели, вещей, ковров, украшений, от скучной сытости нажравшегося каши побирушества. Подвыпившая Эва тогда спросила меня со смешком:

– Что, Лешка, не нравится тебе наше гнездышко? Это ведь вкус вашей мамы! Только здесь нет ни одного советского гвоздя…

С тех пор я и не бывал здесь никогда. И ничего здесь не изменилось – только все стало будто пыльнее и запущеннее. Как на даче весной, когда приезжаешь из города в послезимнюю нежиль и запустение.

И во всей этой брошенной, никому не нужной квартире светился только солнечной улыбкой Севка.

– А-ат-лична-а! – восклицал он и хлопал меня крепко по плечам. – Сейчас мы с тобой коньячку выпьем. Или джинцу тяпнешь? С тоником? Со льдом? Хорошо?

Он суетился чуть больше, чем от радости, которую ему мог доставить визит такого говноеда, как я.

– Водка есть? – спросил я.

– Найдется! – обрадовался Севка. – Со льдом? С лимонным соком?

– Без фокусов. Просто водки.

– А-азвереть от тебя можно, братан! – еще пуще развеселился Севка, а глаза чуть прищурены, напряжены, кожа на скулах натянута: соображает, для прыжка группируется.

Уселись на кухне, а когда проходил я по коридору, то краем глаза увидел в раскрытую дверь спальни два больших распахнутых кофра.

Севка достал из холодильника вареную курицу, колбасу, сардины. Налил мне стопарь, а себе плеснул маленько в большой стакан с соком. Он пьет помалу – бережет себя для будущих свершений.

Севка улыбался всем своим открытым простоватым лицом Иванушки-дурачка, который уже становился грозным добромолодцем, а вернее сказать – давно уже превратился в него, но об этом мало кто знает, и сам он не спешит кого-либо информировать об этом удивительном превращении.

Глядя на его добродушное бесхитростное лицо с затаенным стальным блеском глаз, я вспомнил одно наше семейное предание: когда Севке исполнилось семь лет, отец привез его в закрытый правительственный магазин и разрешил самому себе выбрать игрушку в подарок. Любую. Севка час простоял перед прилавком и наконец твердо и бесповоротно купил грубо склеенную из папье-маше маску осла. Все смеялись. Никому не приходило в голову, что мальчик выбрал судьбу – он до сих пор носит на лице маску, в прорезях которой еле заметно леденятся безжалостные глаза.

– Эва когда придет?

– Завтра, она на суточном дежурстве. – Он мотнул головой в сторону спальни. – А я пока сам потихоньку собираю вещички…

– Ты едешь куда-то?

– К себе, в Женеву. Вношу свой скромный склад в мирное наступление на переговорах по разоружению. – И захохотал. – А-а-риги-нально? Ну, давай выпьем…

Мы чокнулись, выпили, и я спросил:

– Когда отправляешься?

– Пока сам не знаю – на той неделе, наверное. А что?

– Да ничего. Просто так спросил.

Севка сердечно покачал ослиной маской:

– Все-таки ты очень хороший парень – взял и просто так забежал спросить, когда братан уезжает. Эт-та а-атлична!

Я засмеялся:

– Нет, я просто давно хотел у тебя узнать – что ты там делаешь на переговорах? У американцев шпионишь или за нашими следишь?

Севка просто закатился, я думал у него колики начнутся от смеха, вытер под своей картонной маской слезы на глазах, ответил прочувственно:

– Ну и ну! Ты сказанешь – хоть стой, хоть падай!

– Ну а что же? Может, ты мне станешь доказывать, что ты настоящий эксперт по разоружению?

Севка продолжал веселиться, нахлобучивая все глубже ослиную маску, она уже сидела на его голове как рыцарский шлем.

– Чего велят, Алешенька, то и делаю – всего помаленьку! – И для убедительности помахивал длинными ушами.

Он снова налил нам водочки. У меня уже шумело в голове, но очень хотелось выпить еще, чтобы не подкатывала под сердце острая ледышка страха, матереющая вместе с трезвостью. Хорошо бы всю жизнь прожить кирнувши – только опохмеляясь и чтобы не покидал кураж, воздушная пустота нереальности, летучая легкость беззаботности.

Севка колдовал что-то со льдом, тоником, соком, и улыбка Иванушки-дурачка бродила по его маске, и весь он был – покой и праздность, пижонство и доброе легкомыслие – вплоть до костюма сафари, шикарных сабо и висящего на шее золотого амулета, крошечной медальки. Жутковатый зло-добро-молодец мимикрировал на глазах, мгновенно и незаметно трансформируясь в осла, Иванушку-дурачка, дерьмового плейбоя. Только глаза оставались те же – несмеющиеся, ждущие атаки, чтобы ударить на миг раньше. Эксперт по разоружению – одно слово.

– Ну, выпили?

– Давай!

Он свой стакан не выпил, а только прихлебнул, и я еще не вынырнул из горечи прокатившейся водки, из ее палящего дыхания, потери первого вздоха, вышибающего влагу на глазах, еще не видя Севки, поднырнувшего под мой стопарь, – я только услышал его голос: