Темный янтарь 2 (СИ) - Валин Юрий Павлович - Страница 68

— Товарищ старший лейтенант, долго ещё? Ну, если то не военная тайна? – вполголоса спросил кто-то из стрелков.

Серега придержал лошадь, поднапряг память: пятая рота, кто тут такой…

— Гнесцов, ты, что ли?

— Я, товарищ старший лейтенант. Помните, значит, еще?

— Да тебя фиг забудешь, – заверил Серега.

Бойцы устало хохотнули, а старший лейтенант сообщил:

— Маршрут полка – есть строжайшая военная тайна. Немецкая разведка спит и видит, как ее вызнать, шанса мы ей не дадим. Но опытный боец, он ведь как размышляет: ночной марш, он почему называется «ночным»? Потому что утром предопределенно заканчивается. Причем заканчивается в специально предусмотренном командованием месте. Вполне вероятно, относительно уютном, укрытом от фашистских воздушных наблюдателей и бомбовозцев, с возможностью обсыхания и принятия пищи. Я понятно намекаю, а, Гнесцов?

— Понятно, хотя и секретно, – заверил боец, неотличимый от других серо-шинельных, нагруженных оружием и снаряжением фигур.

— Быстрее дойдем – быстрее отдых, – уже серьезно сказал Серега. – Опытные же бойцы, сами знаете.

Стрелки согласно заворчали, не очень радостно, но с осознанием.

Осознание – вот что главное для солдата. Собственно, для командирской лошади и жопы это тоже главное. А для не совсем понятной «командно-запасной» должности товарища Васюка так и вообще первоочередное.

Так и не вернулся Серега в ротные, и уж точно не дали под команду батальон. Который месяц при штабе, уж лето давно кончилось, а всё «ты, Васюк, командирский резерв, отдыхай пока». Ну, насчет «отдыхай», конечно, откровенная ирония, дел хватало. Вот и сейчас – не в штабной спокойной колонне, а «давай, проверь, подтяни-подгони, спят на ходу». Уже четыре формальных должности скорострельно сменил: от помощника начальника штаба до конной разведки, которой на тот момент и в принципе не существовало.

Активно переформировывалась, восстанавливалась потрепанная дивизия весь остаток лета и начало осени. Стояли у Голицыно, в старом военном лагере, приводили в порядок и себя, и запущенное лагерное «расположение». Приходили новые кадры, оружие, командный состав, возвращались бойцы и командиры из госпиталей. Вникал товарищ Васюк, бросаемый на проседающие бумажно-строевые участки, в суть дела, ездил получать материальную часть. В армии ведь частенько как получается: нужно вещевое получить – кого послать? – Иванова? – не, рохля он, – Сидорова? этот хваток, но там на станции рынок, самогоночка, не устоит перед искусом. А пошлем Васюка, он и имущество примет, и к спиртному равнодушен, и в магазине по выданному списку отоварится. Не особо справедливо, но жизнь, она такая.

Снова капало с неба на промокшую плащ-палатку, смотрел старший лейтенант с Абрикоской, как возвращают колесо на двуколку пулеметной роты, помогал советом – не особо ценным, но вдохновляющим и согревающе-юморным. На своем месте был товарищ Васюк, жаловаться и не думал. Пусть не совсем четко заявлено это самое место в штатном составе, но уж точно не бездельник. Тем более, имелись в такой неопределенной ситуации и приятные нюансы. Народ ценил, командование не забывало. В августе, в числе прочих отличившихся при прорыве из окружения, получил орден «Красной звезды» и звание «старшего». В сентябре…

…— Серый, с тебя причитается!

— Да когда я забывал?! Причитается, значит причитается. А что хорошего у меня случилось?

— В Москву едешь! За пополнением. Привезешь оттуда прикомандированных курсантов Московского военно-политического, ну и домой заглянешь. Ты же у нас натуральный москвич, известный столичный житель. Иди к начштаба на инструктаж.

Ехал Серега на пригородном поезде, имел официальным приказом сопровождение шести будущих политруков, а еще изрядный список всяких бытовых заказов. Столица, это не шутки, это же кладезь дефицитных и жизненно необходимых бытовых мелочей. Прям «и.о. зав. военторга», а не товарищ Васюк. Ладно, разберемся.

Кое-что удалось достать-купить у вокзала сразу по прибытии, потом шагал старший лейтенант-орденоносец в сторону родной Якиманки, сиял новым рубиновым орденом и уже порядком затертой, но дорогой медалью, нашивкой за тяжелое ранение, нес потяжелевший вещмешок и очевидные сомнения.

Война, она не только верховой езде, умению мгновенно окапываться и инвентаризировать номера автоматов и винтовок учит. Еще и тому, что отсутствие новостей – не самая плохая новость. Придешь тут, а как скажут про тетю Иру, про маму… Писем-то так и не было, хотя, конечно, и сам не особо писал. Хотелось по-детски верить, что дома как до войны всё осталось. Это если не спрашивать, не узнавать… гм, суеверия, они и комсомольцам не чужды, есть такой грех.

Москва была ничего себе – думал, здесь хуже. Приметы войны везде, но узнать столицу вполне можно. И народу хватает, а то «опустевший, суровый лик столицы». Нормально тут всё.

Наконец свернул во двор. Не разбомбило, сирень у забора порядком разрослась. Серега осознал, что машинально лезет в карман галифе – за ключом, что с детства там на шнурке болтался. Нервно улыбнулся – ключ еще в Лиепае сгинул, даже не вспомнить, как и когда, а рука помнит. За окном второго этажа истошным котом взвыл аккордеон – жив Борис Борисыч, чинит инструменты, значит, продолжается сложная музыкальная жизнь столицы, что ей война. Хороший знак.

В подъезде горела лампочка. Тоже порядок, а то вечно или разобьют, или выкрутят. Ну, лампочки, они, помнится, взрывались красиво, если шибануть из рогатки... Тьфу, и что за неуместные мысли, курад их знает…

Звонок… два коротких, один длинный…

Серега, упираясь лбом в знакомую до последней трещинки дверь, прислушался. Показалось, что слышит, как открывается в коридор дверь… сейчас мама отопрет…

— Кто? И с какой целью? – спросили изнутри.

Серега с трудом выдохнул. Нет, маме еще три года сидеть. А это кто-то чужой. В смысле, подселенный. Понятно, многое тут изменилось.

Старший лейтенант солидно кашлянул:

— Спокойно, девушка. Свои. К Васюкам я. Имею законное право на посещение…

Кажется, открывать стали, не дослушав. Лязгнула цепочка. Когда-то юный Васюк дважды пытался свинтить дверное оборудование – на изготовление боевого цепа, чтоб как у таборитов было…

Насчет «девушки» малость польстил – девчонка, худощавая, симпатичная, но еще школьница-старшеклассница. Узкое лицо, светловолоса, на кого-то похожа, родственница, видимо, но кого именно из соседей…

Перебирая версии – чья ж такая? – вошел.

— День добрый. Я к Васюкам. Собственно, сам Васюк и есть, прямо с фронта, как видите. Мои в эвакуации или как?

— В Москве тетя Ира. Служит она, – довольно сумрачно ответила девчонка.

— Ух ты, прямо отлегло, – Серега взялся за сердце, скрытое под медалью и карманом с документами. – Когда домой приходит?

— Поздно приходит. Слушайте, а вы все издеваетесь, что ли? – внезапно возмутилась странная девица.

— Почему «издеваемся»? И нас – Васюков – тут что, очень много ходит? – изумился Серега.

— Нет, один ты такой, балбесина. Сюда смотри! – приказала девчонка, указывая себе в лоб.

Тут товарища Васюка осенило, схватил за руку, развернул к свету:

— Анитка?! Ты?! Да откуда?! Хо-хо!

Пискнула, когда стиснул, подхватил-обнял.

— Ой! Узнал же…

Тут Сереге пришла следующая мысль, крайне нехорошая. Прямо таки убийственная. Но лучше такие новости не таить, а то совсем гнусно будет. Поставил легкую девчонку, вздохнул и начал:

— Слушай, а я ведь с вашим Янисом на катере шел. К Ленинграду мы прорывались…

— Спокойно! – девчонка ободряюще, даже чуть покровительственно похлопала гостя по груди. – Жив Ян. Третьего дня как раз письмо получила. Он точно так и предупреждал – ты о нем невесть что подозреваешь. Жив Ян, подобрали его тогда из воды.

— Правда?! Хотя я же всегда так и говорил – просто так Яна не утопишь! Отлично! А вы-то здесь откуда? Я же тебя едва узнал.