Безумие толпы - Пенни Луиз - Страница 102

И теперь, сидя в этом тихом бистро в тихой деревеньке, Хания Дауд соглашалась с тем, что хотя принявшие смерть от ее руки были ужасны, чудовищны, но при этом все же принадлежали к роду человеческому.

И может быть, может быть, осознав эту истину, она сумеет наконец обрести хоть какой-то покой. Что, если это и есть ее настоящий приз?

– А вы хотели бы?.. – спросила Хания. – Я говорю, извиниться хотели бы? Может быть, потренируетесь сейчас?

Жильбер собрался было отказаться, но, глядя на нее, передумал.

– Простите меня за то, что случилось с вашей матерью. За мое позорное участие в бесчеловечных экспериментах. Примите мои извинения за то, что я ничего не сделал, чтобы это остановить. Раскаиваюсь в своем бездействии. Глубоко сожалею о ее смерти и о том, что впоследствии произошло в вашей семье и в семьях других жертв Камерона. Простите за всю ту боль, что я принес.

Старый святой идиот, вглядываясь в лицо молодой святой идиотки, вдруг заметил, что шрамы исчезли. Вернее, они перестали бросаться в глаза, как прежде.

– Я прощаю тебя, – тихо сказала она. – И тоже прошу у тебя прощения. Тебе нанесли ущерб, и ты лишился разума из-за браун-брауна, а потому и делал то, что противно человеческой природе. Мне жаль, что твоя жизнь имела такой конец.

Пока Винсент Жильбер пытался сообразить, о чем она говорит и что такое браун-браун, Хания дрожащей рукой подняла чашку и сделала первый в своей жизни глоток горячего шоколада. И тут же поняла способность этого напитка утешать, если не исцелять. Еще ей стало ясно, за что канадцы любят зиму, – ведь этот замечательный согревающий напиток подают к столу, когда земля покрывается снегом и льдом.

Хания опустила чашку и улыбнулась Винсенту.

Он подумал, не сказать ли ей, что у нее появились усы из взбитых сливок, но решил промолчать. Потому что это каким-то образом подняло ему настроение.

Как-то раз святой идиот…

– Прежде чем вы уедете, я бы хотела показать вам кое-что, – сказала Клара на следующее утро.

Она пригласила Ханию к себе в дом – попрощаться. Когда та пришла, в уже знакомой ей кухне сидела Мирна. Хания направилась в столь же знакомую гостиную и остановилась на пороге, широко раскрыв глаза.

Габри и Оливье поднялись и повернулись к ней. А с ними и Рейн-Мари. Рут с Розой на руках стояла рядом со Стивеном. Там были и Жан Ги с Изабель. А еще Анни, Оноре и Идола. Все приехали в Три Сосны, чтобы проводить ее.

Они стояли полукругом лицом к ней.

Хания отступила. Замерла. Потом сделала шаг вперед. Еще один. И замкнула круг.

Винсент Жильбер отклонил приглашение Клары – он получил такой заряд человечности, что ему должно было хватить ее на всю оставшуюся жизнь.

Приближаясь к своей лачуге, он услышал крики соек. Прежде он отгонял их или по меньшей мере пытался. Но теперь остановился на крыльце и открыл пакет, купленный им в магазине месье Беливо.

Разбросав черные семечки подсолнечника на белом снегу, Жильбер стал смотреть, как птицы слетаются на угощение, ловко подбирают его и взмывают к верхним ветвям. Он вошел внутрь, зажег свет, приготовил чай и открыл книгу, принесенную ему Колетт.

«Удивительные случаи всеобщих заблуждений и безумие толпы».

Он устроился поудобнее и прочел про «Пузырь Южных морей»[130], и про тюльпаноманию, и про барабанщика из Тедуорта.

Снаружи по-прежнему раздавались крики неугомонных соек. Но теперь они звучали как возгласы дружеской компании.

– Господи Исусе, – вздохнула Рут. – Опять эта долбаная картина. Надо собраться с духом, – сказала она Стивену.

По просьбе Хании Клара приготовила горячий шоколад со взбитыми сливками. В свою порцию и порцию Рут Стивен добавил бренди.

По крайней мере они вдвоем смогут выдержать предстоящее зрелище.

Габри репетировал фразы «Это замечательно. Это блестяще».

К презентации морально готовилась даже Рейн-Мари. Как и все остальные, она была по секрету ознакомлена с последним творением Клары. Их друг занялась нанесением (явно произвольным) слоев краски на холст. Время от времени в эти нанесенные слои вторгалось что-то гиперузнаваемое.

Последним таким явлением был банан. Рейн-Мари спрашивала себя, не отсылка ли это к обезьянам, но в глубине души подозревала, что данная деталь вообще лишена всякого смысла. Мирна за ее спиной пыталась заманить Билли Уильямса в первые ряды, но он, уподобляясь осликам, которых разводил, низко опускал голову и отказывался двигаться с места.

«Экий умник», – думала Мирна, неохотно следуя за остальными в мастерскую Клары.

– Что вам известно, Колетт? – спросил Гамаш.

Почетный ректор и ее муж были в гостиной Гамашей. Поскольку суета и толчея могли обеспокоить Жан-Поля, супруги Роберж остались с Арманом, тогда как прочие члены семьи старшего инспектора направились к Кларе прощаться с Ханией Дауд.

Пока Арман и Колетт разговаривали, Жан-Поль снимал книги с полок и аккуратно ставил их на пол перед камином.

– Пол ни разу не говорил мне об этом прямо, но он знал, что я все поняла. Он никогда не давал Марии по ошибке бутербродов с арахисовым маслом. А если бы ей дали такой бутерброд специально, то это называлось бы убийством. Я знала, что он на такое не способен. Должна сказать, я всегда надеялась, что это дело рук Дебби Шнайдер, а не Эбигейл. Ради Пола надеялась. Но когда я получила его письмо, мне стало ясно, что Марию убила Эбби. Он знал свою дочь. Знал, как далеко она может зайти.

– Он просил вас показать письмо Эбигейл, чтобы та поняла: она в безопасности, – повторил уже сказанное недавно Арман.

Жан-Поль держал в руках книгу, разглядывал ее, потом подошел к Колетт, протянул книгу ей. Он теперь почти всегда молчал. Хотя общался при этом другими способами.

– Merci, – поблагодарила она. – Я ее искала.

Он улыбнулся и вернулся к своему занятию.

Колетт зажмурилась, потом открыла глаза и положила книгу на диван рядом с собой.

– Винсент говорит, вы пригласили Эбигейл сюда, чтобы попытаться вдвоем помочь ей. Убедить ее оставить эту пропаганду.

– Верно.

– И Винсент собирался рассказать ей о своей работе у Юэна Камерона?

– Нет. Он не знал, что ее мать стала одной из жертв Камерона. Узнал, только когда сама Эбигейл об этом сказала.

– Закончатся ли дебаты о принудительной эвтаназии теперь, когда Робинсон задержана? – спросил Арман.

– Будем надеяться, что да, – ответила Колетт. – Но боюсь, это семя стало давать всходы. Она запугала людей, внушила им, что у нас не хватает ресурсов, чтобы встать на ноги после пандемии, не говоря уже о том, чтобы справиться со следующей волной заболеваний, если такое повторится. И выход один: позволить умереть всем больным и старым.

– Принудить к смерти, – сказал Арман. – С помощью летальной инъекции. Смертная казнь для мужчин и женщин, чье преступление – не убийство, а долгая жизнь.

В открытую дверь своего кабинета Гамаш видел разложенные на столе папки, с которыми он работал, когда приехали Робержи.

В папках лежали документы, свидетельствующие против ряда сотрудников социальных служб. Во время пандемии эти люди бросили на произвол судьбы немощных обитателей домов престарелых. Документы эти Гамаш собирал без шума, в частном порядке, и число их все росло.

Стоял воскресный день. На следующее утро у Армана была назначена встреча с премьером Квебека. Он решил показать ему эти бумаги. Собирался тихо и конфиденциально заявить премьеру, что, если будут сделаны какие-то шаги в сторону принятия закона о принудительной эвтаназии или чего-либо, хотя бы отдаленно напоминающего евгенику, эти документы будут обнародованы.

Гамаш понимал: подобное заявление, по сути, шантаж. Но он и его совесть могли с этим примириться.

Но это завтра. А сегодня он мог тихо и комфортно провести время за разговором с друзьями в своей гостиной.