Перо фламинго - Орбенина Наталия - Страница 91

– Вовсе нет! – с негодованием отверг предположения Соболев. – Вам не понять, вы не женаты. Когда живешь с человеком много лет, то начинаешь чувствовать его как себя. Особенно если много сил вложил, чтобы это существо мыслило и жило в гармонии с тобой! Как много сил я потратил, чтобы заставить её читать и думать, сопереживать великим идеям и свершениям! И что же? Вдруг я понимаю, что рядом со мной живет совершенно незнакомый мне человек. Чужая женщина, враждебная, холодная, прекрасная, но недоступная. И при этом называется моей женой! Это же просто насмешка! Куда подевалась прежняя, кроткая, послушная, ласковая пугливая Серна? Я озираюсь вокруг, я думаю, я наблюдаю. И вот по крупицам, по невидимым флюидам я начинаю осязать их связь. Иные рогатые мужья застают своих жен в объятиях любовников, мне же не выпало такой, с позволения сказать, удачи. Коли бы грабитель покусился на тело, так быть может, я бы пережил эдакий позор. Что же делать, ведь я уже старик, а она еще молода! Но ведь он душу, душу её похитил, всю, всю совершенно! Я просто это знаю. Мне взглядов достаточно, жеста, движения, вздоха. Все, теперь я понял, что у меня нет жены! Что меня обобрали! Моя жизнь кончена! Ведь я люблю её так, что не могу выразить словами, хотя исписал сотни страниц лекций и монографий! – Соболев закрыл лицо тонкими бледными ладонями. Вид его отчаяния потряс Сердюкова. Господи! Как же ты был мудр, что оставил меня одиноким и лишил этого сомнительного счастья супружеской любви!

– Викентий Илларионович! – как можно мягче произнес Константин Митрофанович. – Но ведь такое же случалось и случается. Вы когда женились на юной девочке, разве не предполагали подобной возможности?

– Разумеется, предполагал – и боялся. Всегда боялся, каждый день, каждый год. Вы и представить себе не можете эту пытку страхом, ревностью. Но этого никто не знал, ни одна живая душа! Ведь я оттого и был так строг с ней, чтобы она убоялась, чтобы и помыслить не смела! Я воспитывал её, формировал её душу!

– А когда же оставалось время для любви-то? – подивился Сердюков. – Воспитывал, формировал, устрашал. И вы хотите, чтобы она обожала вас после этого?

– Сразу видно, что в семейном вопросе вы человек не сведущий. Дилетант! – резким голосом заметил профессор. – Любовь многогранна, это не только физическое влечение, не охи-ахи при луне, а большая работа. Да, да, именно работа!

– Не берусь спорить с вами. Прошу вас, успокойтесь, выпейте капель. – Сердюков, видя что у собеседника на лбу выступила испарина и затряслись руки, подвинул ему подносик, на котором плотными рядами стояли флакончики с лекарствами. – Вам которого? Этого? Сколько изволите капель?

Насчитав нужное количество капель лекарства, полицейский передал профессору тонкий стакан. Тот выпил, но продолжал смотреть сердито.

– Послушайте, Викентий Илларионович, почему вы, как мудрый человек, понимая, что в вашей семейной жизни произошли неприятные перемены, не погрузились с головой в науку, ведь у вас такая отдушина? Что скажете о таинственном Альхоре? Вы теперь о нем писать будете?

– А! – вскрикнул Соболев, так сильно, что полицейский подскочил. – Альхор! Нет никакого Альхора! Выдумка! Галлюцинации! Фата-моргана! Побасенки, придуманные для доверчивого мужа, для того, чтобы отвести его внимательный взгляд, затуманить рассудок! Не было его вовсе, не были они там, нет никакого мистического города, нет Альхора!

Он в изнеможении откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Сердюков тихонько приподнялся, вероятно, пришло время откланяться.

– Нет, не уходите! – Соболев открыл глаза и с усилием приподнялся. – Для чего же я вас позвал и все вам рассказал? Как вы думаете, каково жить не только с осознанием потери любви жены, но и с тем, что от безумной ревности ты убил свое дитя? Я хочу уйти поскорее из этого мира. Но я не хочу оставить их торжествовать. Старый муж умер, сын тоже, Зоя более не невестка. Стало быть, Аристов не родня, можно жениться! Нет, милые! Я ухожу, но вы будете знать, что смерть Пети вышла от вашего греха. И пусть она знает это и мучается всю оставшуюся жизнь. И, может, от этой муки наконец поблекнет её проклятая красота! Уж этого страдания она не переступит, я её знаю. Она не посмеет выйти за Аристова! Я сделал вам признание, господин следователь, а теперь поступайте по закону. Арестуйте меня, судите. Я не боюсь суда, ибо мне скоро предстоит суд Божий! Быть может, я еще дотяну до вердикта присяжных, то-то будет забавно все это выслушать! Что же вы сидите, ступайте. Зовите всех, хочу видеть лицо жены и Аристова, когда вы мне предъявите обвинения в смерти Пети и арестуете!

Соболев нетерпеливо махнул рукой и с удивлением увидел, что вместо следователя в кресле сидит его сестра Василиса. Всклокоченная, насупленная, как замерзшая птица. Волосы замотаны в неопрятный пучок, платок повязан поперек груди, как у деревенской бабы.

– Ты! Чего тебе? – спросил он неприязненно. Его всегда коробила неопрятность сестры, её вид деревенской бабы.

– Я же говорила тебе, братец, говорила! – проскрипела сестра. – А ты не верил мне! А коли бы поверил, все бы тогда по-иному вышло, вся жизнь по-иному повернулась.

– Вся жизнь! По-иному! – жалобно простонал Викентий Илларионович!

И тут вспыхнул свет, заблестел начищенный паркет, засверкали зеркала, заиграла музыка. И сквозь нарядную толпу приглашенных прямо к нему навстречу летела трепетная, ослепительная в своей юной прелести и божественной красоте Серна. Он протянул к ней руки, задыхаясь от восторга, музыка смолкла, свет померк…

Серафима Львовна уже более часу сидела около мужниной спальни. Прислуга доложила, что настырный следователь снова пришел к профессору. Она вся изнемогала от неизвестности и тревоги. Что они там говорят, что Сердюков скажет Викентию? Что означают слова, мол, все разъяснится, которые ей передали?

Дверь с тихим скрипом отворилась. Серафиме Львовне нужно было только взглянуть на лицо Сердюкова, чтобы понять, что произошло. Она вскочила, но ноги у неё стали как ватные.

– Сударыня, я скорблю, мне тяжко нести вам эту весть. Ваш супруг только что скончался.