Перо фламинго - Орбенина Наталия - Страница 88

– Почему же вы просто не дали мужу другую сухую сорочку, любую другую? А наутро он тоже в ней гулять пошел?

– Ах, боже мой, да я же говорю, что Петя был расстроен именно из-за этой сорочки… И я хотела, чтобы был он… Да, поутру тоже в ней…

Тут она осеклась на полуслове.

– Сорочка? Дело в ней? Что в ней такого?

Сердюков выразительно посмотрел на Северова. Все невольно обернулись туда же. Доктор сидел с остановившимся взглядом и раскачивался из стороны в сторону.

Окрыленный беседой с молодыми людьми, Сердюков решительно направился к Серафиме Львовне. Она так и не появилась. Осталась у себя, прислав, по обыкновению, горничную сказать, что барыня недомогает и посему к обществу присоединиться не может. Следователь решительно постучал, на сей раз он не намеревался потакать капризам, болезням, обморокам и женским штучкам. Ему открыла тотчас же, без проволочек, сама хозяйка. По её лицу можно было догадаться, что она ждала его визита и вовсе не так больна, чтобы не выходить из своей комнаты. Следователь невольно подивился, что ничто не помеха красоте этой женщины, ни возраст, ни горе. Даже строгий траур, как нарочно, был ей к лицу и только подчеркивал удивительную нежную белизну кожи и выразительность глаз.

– Вы позволите, сударыня, войти и вас все же побеспокоить? – Сердюков слегка склонил голову, чтобы придать своему вопросу видимость учтивости.

Соболева усмехнулась:

– Разве вам что-либо помешало бы, если бы я отказалась вас принимать?

– Я рад, что мы оба понимаем вещи правильно. Вы справедливо рассудили, что для поиска истины нет преград, впрочем, я кажется это уже говорил. И эта истина иногда, к сожалению, – он сделал выразительную паузу, – к большому сожалению, не очень приятна, и не хочется о ней говорить вслух. Ну кому, скажите на милость, можно пересказать жизнь прекрасной молодой женщины с человеком намного старше её, недобрым, эгоистичным, который не видит в ней самостоятельную личность, а полагает, что она рождена только для того, чтобы украсить его жизнь? Кому об этом расскажешь, если даже думать об этом тошно! Или того хуже, только через двадцать или более того лет жизни и понимаешь, что жизнь прошла где-то рядом, мимо. Мимо пролетела истинная страсть, подлинные чувства, настоящее счастье взаимного понимания и любви!

От произнесенных слов Серафима Львовна вздрогнула всем телом, словно её пронизало током. Сердюков же, видя, что слова его не оставили слушательницу безучастной, продолжал:

– И вдруг посередь эдакой рутины, когда уже все померкло и заволоклось пылью обыденности, сверкнуло счастье, как бриллиант, случайно найденный на сельской дороге, оброненный проезжим кутилой. Забрезжило это самое счастье, повеяло любовью, весной! И вот она уже обрушивается всей своей силой, как гигантская волна. И нет от неё спасенья, и нет укрытия! Казалось, чего ждать? Хватай обеими руками свое счастье! Ан, нет! Тут тебе и муж постылый, и взрослый сын к тому же.

Серафима охнула и отшатнулась от собеседника. Полицейский смотрел ей прямо в лицо, внимательно, сосредоточенно, как хирург смотрит в разрезанную рану. Еще разрезать или уже зашивать, да и поможет ли?

– Нет, нет, вы неправильно меня поняли, сударыня, я вовсе не обвиняю вас в попытке убить мужа, чтобы освободиться от ненавистного брака. Нет, мне кажется, что за то недолгое время, как я побыл в вашем доме, я смог понять каждого из вас. Нет, вы слава богу, на подобное не способны. Наоборот, ваше благородство, ваше немыслимое чувство долга не позволило вам пойти по простому пути, по широкой тропе, исхоженной многими людьми. Просто стать любовниками… – Сердюков сделал паузу и решительно закончил, – с господином Аристовым.

Серафима побелела, но сохраняла молчание. Сердюков, видя её мучения, безжалостно продолжал:

– Единственное, что вы могли себе позволить, хотя это тоже терзало ваше материнское чувство, это попытаться расстроить брак сына и госпожи Аристовой, и тем самым избавить себя от необходимости видеться с ним, как с родственником постоянно. Ведь именно вы извлекли из вороха фотографий Когтищева ту злополучную «ню» и положили её на всеобщее обозрение, заставив сына, тем самым, сомневаться в чистоте помыслов своей невесты?

– Да… я… – Серафима даже не всхлипнула, а проскулила, как раненое животное.

– Поверьте, я ни в чем вас не упрекаю. Я тут не за этим. У нас всех один судья, – он указал вверх своим длинным тонким бледным пальцем. – Хотя, замечу, и земное правосудие иногда торжествует. Я хочу понять, в какой степени ваш супруг мог догадываться о ваших отношениях с Аристовым?

– Он неглупый человек, очень тонкий и проницательный. – Ей явно было трудно говорить с посторонним о самом сокровенном. – Вероятно, он подозревал. Но ему не в чем меня упрекнуть! – голос Серны стал звонче. – Здесь, в этом мире, я не преступила ни одной черты, не нарушила никаких законов и запретов. Да, он мог, наконец, догадаться, что я не люблю его! Да только я сама не сразу это поняла, вы правы, надо было прожить почти всю жизнь, чтобы понять эту горькую истину.

Губы её начали кривиться. Сердюков испугался, не было бы слез, и заторопился:

– Вы сказали, что не нарушили запретов в этом мире, как это понимать?

– Альхор! – она переборола слезы и грустно улыбнулась.

Сердюков изумился, как эта быстрая и светлая улыбка изменила лицо женщины.

– Альхор, – повторил он, – ну да, ну да! У вас тут все Альхор. И адюльтер – Альхор. И подготовка преступления – Альхор. Странные, подозрительные фотографии – оттуда же!

– Я прощаю вам ваши слова, – с достоинством произнесла Серафима Львовна, и прекрасное лицо её словно окаменело, стало похоже на лицо античных статуй.

– Вероятно, я был груб, неделикатен, прошу меня простить, – Сердюков аж вспотел и вынул платок, чтобы утереть высокий лоб. – Служба, знаете ли, сударыня, пренеприятная служба понуждает иной раз черстветь душой.

– О каких подозрительных фотографиях вы изволили упоминать? – Соболева наклонила голову и вся насторожилась. – Разве было еще что-нибудь… э… неприличное?

Вместо ответа полицейский вынул из кармана бумажный конверт и выложил перед Серафимой Львовной его содержимое. Она долго вглядывалась в изображение, её лицо исказила мука, но она, к удивлению следователя, не закричала, не стала биться в истерике.