Венеция. Под кожей города любви - Бидиша - Страница 19

Падает ночь. Я заблудилась и оказалась на юге, в холодной и темной жилой части района Дорсодуро. Вижу белую церковь Анцоло Рафаэль (архангела Рафаила), рядом — статуя святого Товия. Я узнаю ангела, мальчика с рыбиной и собачонку, описанных в книге Сэлли Викерс[10] «Ангел мисс Гарнет». У этой церкви интересные пропорции, она очень плоская, большая, квадратная, как упаковочный ящик, и стоит под углом к прочим зданиям. Кажется, будто кто-то торопливо приткнул ее сюда в надежде, что никто не заметит.

Впечатление такое, будто я одна во всем городе. Пробегаю по длинным темным аллеям мимо церквей, коричневых, черных и белых, затем вниз и вверх по пустынным каналам. Продолжаю двигаться на север и никого не встречаю. Только по одному мосту идет худой человек с контрабасом. Черный, как гроб, футляр на двух колесиках выше и втрое толще владельца. Я уже готова была спросить, не помочь ли ему тащить инструмент по ступенькам, когда заметила на внешней стороне футляра полоску материи. Стало понятно, что музыкант сможет перекинуть матерчатую ручку через плечо и, взвалив контрабас на спину, тащить его, как Иисус, несущий свой крест.

Рядом с домом Стефании из синей тьмы выступает молодой шриланкиец. Он идет мне навстречу, очень крепкий, плотный, угрожающего вида. Каждый раз, когда я меняю направление бега, он смеется и меняет свое. Наконец игра ему надоедает, он прибавляет шагу и энергично движется прямиком ко мне. Поравнявшись со мной, он толкает меня всем телом, и я спотыкаюсь. «Чао», — шипит он мне в ухо и, резко повернувшись, испаряется. Я продолжаю путь, все мышцы окостенели, не ноги, а ходули.

У мужского ателье на углу я сворачиваю к дому. Там я сдираю с себя всю одежду и долго стою под душем. Позже, когда я рассказала Стефании о поющих ребятах на площади, она ничуть не удивилась. Христианские протестантские школы из Америки часто привозят сюда свои хоры на музыкальные конкурсы и устраивают импровизированные представления.

— Имперская экспансия на площадях, — говорит она и задается вопросом, насколько быстро сбежались бы полицейские, если бы на площадь вышла группа певцов-мусульман, прославляющих имя Аллаха.

На следующий день, упаковав вещи, я выхожу на короткую прогулку до Кампо Санти-Джованни э Паоло. Тамошняя церковь кажется мне сооруженной из отдельных круглых коричневых башен, соединенных вместе на манер бисквитных шоколадных рулетиков. Все магазины закрыты (обычное дело по утрам в понедельник и ежедневно в обеденные часы), и я разглядываю витрины сувенирных лавочек, где продают стекло и маски. Стефания говорит, что знаменитый ежегодный карнавал — это забава для туристов и что в магазинах продают бледные копии настоящих масок, их тысячами штампуют где-нибудь в Пекине. Хорошо, если в Венеции осталась хоть одна мастерская, где делают настоящие карнавальные маски. Действительно, в витринах какие-то жуткие подделки: олово под серебро, якобы хрустальные бокалы из пластмассы, дешевые украшения для платьев.

Когда Лукреция возвращается из Лондона, где она была на конференции, мы накрываем стол на балконе, зажигаем ароматические свечи для отпугивания комаров и блаженствуем, поглощая приготовленный Стефанией ужин: рисовая лапша с соусом песто, пресный хлеб с травами, ароматные кабачки со сладким перцем, а потом — вот блаженство! — потрясающее мороженое из «Il Gelatone» на Страда Нова. Сорта выбраны такие: йогурт, грейпфрут, йогурт с кунжутом, земляника (богатейшего темно-розового цвета), лимонный лед и — бог мой! — две глыбы замороженных взбитых сливок в вафлях.

По мнению Лукреции, мне необходимо сходить в Ка’Пезаро, музей в белом здании с резным фасадом и множеством колонн, мы видим его с балкона. Там, говорит Лукреция, размещают многие экспонаты прошедших биеннале, а на верхнем этаже — коллекция японского искусства.

— В Венеции с давних времен ценят и любят искусство, это традиция, — обращается ко мне Лукреция. — Здесь были школы — связанные с церквями, разумеется. Называются скуоле. Скуола — это гильдия или мастерская, не та школа, где учат детей.

— Я знаю, совсем рядом с моей квартирой есть Скуола Сан-Рокко, — отвечаю я.

— Раньше муниципальные власти заказывали и приобретали работы венецианских художников с целью поддержать их. Сейчас этого, возможно, и нет, но как только открывается какая-то выставка, вся Венеция идет посмотреть. Для нас это своего рода культурная и общественная обязанность.

— Я помню, говорила с одним англичанином, и он спросил меня, знаю ли я какого-то определенного художника-венецианца, а я не знала, — вступает Стефания. Она хмурится: — Ужасный человек, чудовище! Типичный англичанин, уверенный, что ему все известно про чужую страну.

Разговор уходит в сторону, и мне так и не удается услышать более подробного описания кошмарности того типа.

Вместо этого мы обсуждаем мой переезд. Я должна встретиться с Тицианой, которая проводит меня в квартиру и поможет устроиться. Лукреция сообщает кое-какие важные сведения о моем агенте: у нее, оказывается, очень старая мать, за которой приходится ухаживать; Тициана — словенка, хотя и выросла в Италии; у нее есть дочь Елена; Елене тридцать один год, и у нее недавно был роман с гондольером, от которого родился ребенок; сейчас у Елены отношения с юристом, и все признают, что этот союз куда надежнее и больше обещает, хотя я не совсем понимаю, почему именно, — лично мне куда чаще встречались дурные люди среди юристов, чем среди гондольеров.

В конце ужина мне предоставляется случай наблюдать яркое проявление щепетильности и такта в североитальянском понимании, а именно: Стеф и Лукреция буквально давят на меня, уговаривая доесть пасту. Я отказываюсь. Они продолжают уговоры, уверяя, что обе наелись так, что не способны проглотить ни кусочка, если я не соглашусь, остатки придется выбросить в мусорное ведро, да к тому же паста «не такой уж деликатес, чтобы делить на троих каждую крошку». В конце концов я уступаю и выгребаю на свою тарелку последнюю пригоршню. Выдержав точно выверенную паузу, Лукреция бросает на меня многозначительный взгляд, прикрывает на миг глаза, подвигает к себе к себе бадью, в которой лежала паста, и, скорбно в нее заглянув, начинает царапать по стенкам зубцом вилки, соскребая и отправляя в рот налипшие частички базилика, — а я при этом сижу с основательной горкой лапши на тарелке. Я сбита с толку и смущена, понимая, что допустила промах, и начинаю настаивать, чтобы Лукреция взяла себе половину. Дважды она наотрез отказывается, будто и не понимает, о чем я говорю, но на третий раз… охотно соглашается. Не в силах удержаться от причитаний: «Зачем же вы так меня уговаривали? Я бы ни за что не забрала себе все, если бы знала, что вы не наелись. Дайте сюда вашу тарелку», — я отделяю львиную долю пасты и перекладываю ее на тарелку Лукреции. Стефания вмиг понимает мои терзания. Ухмыляясь, она произносит:

— От имени всего итальянского народа обращаюсь к тебе: не напрягайся ты так!

День переезда серый, холодный. Низко над Сан-Эустакио громоздится мрачная темная туча. Это здание, если я еще не говорила, скорее похоже на шкатулку со статуэтками, чем на церковь; статуи в нишах, статуи на колоннах, статуи в особых альковах и даже торчат на крыше, как фигурки на свадебном торте. Лукреция появляется в спальном одеянии, но выглядит в нем, словно только что закончила примерку в ателье Коко Шанель: клетчатая фланелевая ночная сорочка до колен и телесного цвета шлепанцы «Биркенсток». Ее белые ноги безупречны, будто вырезаны из бука. По-видимому, мой психологический дискомфорт виден невооруженным взглядом, поскольку, стоит мне показаться на кухне, как Лукреция тут же удаляется, предложив мне не стесняться и брать из холодильника все, что захочу.

— Я только выпью чашку чаю, — осторожно произношу я.

— Как хочешь, — отвечает она и исчезает.

Стефания сегодня специально уезжает в Падую пораньше, чтобы успеть вовремя вернуться и помочь мне. Забыв про завтрак, я возвращаюсь в кабинет убрать постель и переодеться. Слышу, как лает на лестнице Неро, он провожает Стефанию. Иногда он лает без причины. «Ну, ты лаешь?!» — извечный вопрос. Даже у собак случаются моменты экзистенциальной тревоги и сомнений.