СССР: вернуться в детство 3 (СИ) - Войлошников Владимир - Страница 52

— Мама дорогая… — я пошла сквозь толпу как маленький, но гордый буксировочный катер. — Я хочу! Хочу вот этих! Кто это? — я зашарила взглядом по прилавку, но табличку нашёл Вова — пришпиленную к верхнему углу клетки, размерами больше напоминающей вольер:

— Крапчатые… ой, нет, куропатчатые кохинхины, — зачитал он мне. — Он же здоровее Федьки! Он тебя не сожрёт?* Вдруг они бойцовые?

*Аллюзия на фразу

из юмористического цикла

коротких видео

про не вполне адекватного персонажа:

Павлика,

известного как

«Валера, настало твоё время».

В одной из серий Павлик с другом

по укуру снимают проститутку

совершенно гигантских размеров

и осторожно спрашивают её:

«Ты нас не сожрёшь?»

Эту последнюю фразу услышала подошедшая с другой стороны клетки девушка в белом халате и засмеялась:

— Нет, что вы! Какие бойцовые! Они, наоборот, слишком уж спокойные, флегматичные такие.

Поскольку слушателями мы оказались внимательными, младшая научная сотрудница начала хвастаться нам, что это, фактически, гордость их лаборатории — порода редкая, больше декоративная, хотя и мясо у них тоже вкусное, но яйценоскость не сильно высокая, и массу набирают не очень быстро, поэтому к разведению на птицефабриках непригодны. Хотя перо у них прекрасное, практически сравнимо с пухом, но…

Рентабельность, понятное дело.

— Если вы хотите мясных — возьмите у нас суточных бройлерных цыплят — она кивнула на другую сторону их площадки, где шла бойкая торговля. Привесы очень хорошие, два месяца — и готово.

— Спасибо, но бройлеров мы не хотим, — вежливо отказался Вова.

А я продолжала невыразимо переться от этого огромного петуха — в пышных, чёрных, отливающих зелёным штанах, с коричнево-красной спиной, головой и плечами, грива у него при этом горела тёмным золотом. Огненная птица! И шикарный алый гребень, бородка, и вот это вот всё… на фоне этого великолепия золотисто-коричневая курочка даже как-то терялась, но какие же у неё были красивые пёрышки! Каждое словно расписано тонкой кисточкой рядами более светлых и тёмных кантиков. А ещё у обоих были мохнатые ноги.

— Сколько стоит эта пара? — выдохнула я.

Девушка растерялась:

— Это выставочные экземпляры…

— Хорошо, есть от них молодой выводок? Цыплята? Инкубационное яйцо, на худой конец?

— Сейчас здесь — к сожалению, нет, — покачала головой она. — Если только под заказ…

Мы с Вовкой переглянулись.

— Под заказ — тоже хороший вариант, — кивнул он. — Вы тогда нам расскажи́те, какие у вас ещё интересные породы есть? И мы сразу оформим.

Девушка с некоторым беспокойством обшарила глазами пространство вокруг нас:

— А вы сами будете заказывать? Или кто-то из взрослых подойдёт?

— Мы сами, — сказал Вова, — мы из юннатской опытной сельскохозяйственной станции, и нас в первую очередь интересуют мясные или мясо-яичные породы.

— Не кроссы, — поддакнула я.

— Ага, — девушка приободрилась, — ну что ж, давайте смотреть! Вот у нас прекрасная, проверенная временем загорская лососёвая…

Прослушали мы, короче, лекцию. Из восьми представленных пород выбрали две: как раз эту лососёвую и пушкинскую. Вовка сказал, что слишком сильно распыляться тоже не стоит, пусть будут леггорны и эти две. И кохинхин для красоты — хочу, аж кушать не могу*.

*Тоже фразочка

из какого-то старого

(для меня старого)

советского кино.

А из какого —

не помню…

Всех их можно было забрать также непосредственно из их опытного хозяйства. С этими пушкинскими вообще какая-то странная история, вроде бы порода зарегистрирована в семьдесят шестом году — а, вроде, и селекция идёт, и широко в хозяйства птица пока не внедряется, хотя показатели очень хорошие. А в этой лаборатории они изучают вопросы акклиматизации к суровым сибирским условиям, и вроде бы для населения продажи не предназначены, но раз уж у нас опытное хозяйство…

Я так поняла, хитрые научные сотрудники решили заодно проверить: как будет вести себя птица в простых подворьях. Они ж не в курсе, что у нас в птичнике орднунг полнейший, думают, наверное: да-а-а, дети, чего они там нахозяйствуют, а мы, тысызыть, проведём натурный эксперимент… Да и хрен с ним, главное — нам понравились, берём.

Мы составили заявку, расписали поштучно, кого и сколько мы хотим (исходя из имеющегося у лаборатории поголовья) и внесли предоплату, чтоб нам прям железно сформировали заказ.

Знакомый колхоз продавал поросят. Мы увидели зоотехника, который нам сибирскую северную породу сватал, подошли, поздоровались как солидные люди.

— А, юные натуралисты! — узнал нас он. — Ну, как успехи на свиноводческом фронте?

Мы стали хвастаться, успехи были одобрены, но тут к отделу подошли следующие покупатели хрюнделей, и мы плавно отчалили.

Из поросят в рядах предлагали ещё бодрых представителей крупной белой, но я её как-то не очень хотела. Сало у этой породы толстенное, аж до десяти сантиметров может быть, а мне как-то больше хотелось мяса. Вовка, между прочим, недавно обустроил нормальную постоянную коптильню и обещал коптить прям в промышленных масштабах, но я сильно опасалась, что столько сала местный рынок всё же не поглотит. Может, зря? В отсутствие хорошего мяса сало шло довольно-таки на ура.

С другой стороны, мы за этот год запланировали выйти на режим максимальной загрузки двух корпусов наших свинарников. В одном — маточное отделение, как раз рассчитанное на две породы, в другом — откормочные большие загоны. Так что особо и подселять эту белую при всём желании было некуда.

Мигрируя вдоль и поперёк рядов и уже поглядывая на часы, мы внезапно натолкнулись на машину магазина «Семена». Рядом стояли столы, с которых шла бойкая торговля пакетиками, а с машины угрюмый дядька продавал развешанные по десять килограмм мешочки картошки. Ветер шевелил уголки листочков, пришпиленных к распахнутой створке задней двери фургона, с описаниями четырёх предлагающихся сортов. Народ к машине тоже подходил, но очереди особой не было — всё-таки двадцать пятое мая, мы хоть и Сибирь, в прошлые выходные почти все отсадились уже. У нас, однако, осталась пара-тройка резервных гряд, а остатки смело можно родне раздать по несколько клубней, пусть тоже экспериментируют.

— Адретту ты вроде не любила? — полуутвердительно спросил Вова.

— Есть такая буква. Ползучая она. Но если в высоких грядах посадить — никуда дальше стенок не уползёт. И учитывай, что здесь она ещё довольно молодая, сорт не успел состариться.

— Ну, логично. А невский не хочешь? Из всех самый суперновый, в восемьдесят втором году сорт зарегистрирован.

— Ой, нет! Садили мы его. Я рассыпчатую картошку люблю, крахмалистую. А невский этот — мыло мылом. Только что в супе не разваливается. Не мой вариант вообще. Волжский давай попробуем?

— А хибинский ранний не хочешь?

— Да я все хочу, кроме невского. Башляй давай, да пойдём к машине, время-то, кажись, подходит?

Жигуль наш был нагружен и обвешан всяким (и я порадовалась, что кур не представилась возможность купить прямо сейчас — куда бы мы их грузили?). В машине с выражением вселенского смирения сидел Женя. Один.

— А где мама? — спросила я, пока Вова пристраивал мешочки с картошкой в ноги заднего сиденья.

— А ты как думаешь — где? — усмехнулся Женя. — Семена смотрит.

— Главное, чтоб она не вздумала с этими семенами на даче показываться! Ты уж проведи-ка с ней воспитательную беседу.

— Чё, пошли, наверно, деда ждать? — предложил Вова. — Скоро уж подъехать должен.

И пошли мы — не сильно быстро, потому как глаз цеплялся то за одно, то за другое…

Я НЕМНОЖКО ПРЕПИРАЮСЬ И ДР.

Дед Петя подъехал где-то без десяти двенадцать. Наташка, на удивление, сидела не в коляске, а на заднем сиденье, и по мере приближения мотоцикла я поняла, почему. К коляске был, что называется, принайтован велосипед. А в самой коляске — рюкзачок и сумка с Наташкиным барахлишком — примерно в таком же формате, как дети в пионерлагерь ездят.