Лесной бродяга - Ферри Габриэль - Страница 110

Готовая открыть огонь по любому, кто покажется на открытом пространстве между грядой скал и подошвой пирамиды, двустволка Розбуа пока оставалась в бездействии, нацеленная на кусты, которые теперь даже стихший перед надвигающейся грозой ветер не шевелил.

— Ну, вот бездельник и возвращается! — удовлетворенно воскликнул Красный Карабин. — Безнаказанность сделала его дерзким! Но клянусь всеми чертями, в жизни еще не видел, чтоб индейский воин вел себя подобным образом! Это прямо-таки отчаянный бедолага, вероятно, поклявшийся, что даст продырявить себе череп при первом же удобном случае!

И в самом деле, странное поведение индейца, казалось, оправдывало предположение, что он принадлежал к числу изредка встречающихся своих собратьев, которые, подобно древним галлам, некогда столь же диким, как и краснокожие сыны американских пустынь, дают самые невероятные обеты.

Появившийся на утесе апачский воин помедлил буквально мгновение и одним прыжком соскочил с высоты прямо в заросли хлопчатников и ив, окаймляющих с этой стороны Золотую долину. И хотя тело его оказалось полностью под прикрытием растительности, голова торчала над ветвями. Глаза на отвратительно разрисованном лице полыхали таким мстительным огнем, что его не могло укротить даже сознание неизбежной смерти. Они смотрели в упор на дуло винтовки Красного Карабина, будто пытались загипнотизировать стрелка.

— Он сам этого хочет, — произнес Розбуа, вынужденный стрелять сверху вниз и потому выставить ствол винтовки почти на полфута из-за каменного прикрытия.

Три выстрела и два пронзительных крика слились воедино. Первым выстрелом оказался выстрел лесного бродяги, а первым криком — вопль индейца, торжествующим вызовом встретившего смерть. Произведенные почти одновременно второй и третий выстрелы были сделаны из винтовок Кровавой Руки и Эль-Метисо, а второй крик вырвался из груди Розбуа: две пули разом ударили в стволы его двустволки и выбили ее из рук охотника. Она полетела вниз, ударилась о камень и, отскочив от него, упала возле умирающего индейца. У него еще хватило сил отбросить разбитую винтовку к подножию скал, после этого бедняга больше не шелохнулся.

Дикий торжествующий вой приветствовал подвиг индейца и меткость степных пиратов. Ловко обезоруженный канадец с беспредельным отчаянием смотрел на Фабиана и Хосе.

Тучи все плотнее застилали небосвод, гроза близилась.

XXIV. ВЫЛАЗКА

В прериях и пустынях Дальнего Запада Северной Америки три вещи необходимы человеку как воздух: сердце, недоступное чувству страха, добрый и надежный скакун и, наконец, хорошее ружье.

Непоколебимое мужество, каким, к примеру, обладали наши охотники, порой компенсирует отсутствие лошадей, но без ружья человек, даже с самым мужественным сердцем, становится беспомощной игрушкой любых случайностей: и голод, и хищные животные, и каприз любого индейца могут во всякое время принести ему гибель.

При виде своего ружья, этого верного защитника его и товарища стольких лет, так часто грохотавшего в его руке от темных лесов Канады и до Туманных гор, а теперь вырванного у него из рук и валявшегося там, на песке, сердце старого охотника сжалось невыразимой болью, как при виде бездыханного трупа дорогого друга. Ведь для канадца эта утрата была не только утратой его силы и жизни, но также силы и жизни его приемного сына. И суровый ветеран пустыни почувствовал, как жгучая слеза навернулась на его ресницы.

— Теперь вас осталось двое на этой скале, — сказал он. — Старый Розбуа уже не в счет, — добавил он, делая над собою страшное усилие, чтобы не выказать слабости. — Теперь я как ребенок, всецело зависящий от милости своих врагов. Фабиан, сын мой, у тебя нет более отца, способного защищать и оберегать тебя от опасности!

И старик впал в глубокое и мрачное молчание, точно побежденный индеец.

Его друзья тоже молчали: и тот и другой сознавали, какое несчастье поразило их всех. Попытаться вернуть себе оружие, которое, благодаря удару в него двух пуль, могло быть совершенно попорчено, было безрассудством, способным привести к самым плачевным последствиям: это значило быть разом окруженным неприятелем, численность которого была совершенно не известна охотникам. Мало того, это значило фактически отдаться живыми в руки индейцев, тогда как здесь, на вершине пирамиды, у них оставался все же лучший сравнительно исход, чем плен и мучительная смерть от рук индейцев: мгновенная гибель на дне бездны.

— Я понимаю тебя, Розбуа, — воскликнул Хосе, поймав взгляд канадца, устремленный на блестящую поверхность воды, исчезавшей в темной бездне. — Но, черт возьми! Мы еще не дошли до этого! Ты — лучший стрелок, чем я, и моя винтовка найдет себе лучшее применение в твоих руках!

С этими словами Хосе передвинул по земле свое оружие к Красному Карабину.

— Пока у нас троих останется хоть одно ружье, оно будет вашим, отец! — добавил Фабиан.

— Нет, нет, благодарю вас, друзья мои, я отклоняю ваше предложение, — проговорил канадец, — так как, видимо, несчастье преследует меня! — И он отодвинул от себя винтовку испанца, придвинув ее обратно. — Но, благодарение Богу, — продолжал старый лесной бродяга, в душе которого мгновенное уныние и пришибленность мало-помалу уступали место одному из тех приступов гнева, какие порой находили на гиганта, — у меня есть еще мой нож, которым я могу пропороть брюхо каждому, кто посмеет сунуться сюда! Да и руки достаточно еще сильны, чтобы задушить врага или разбить ему череп о скалы!

Но Хосе не брал своей винтовки.

— Ну, что же, ты, ублюдок метис, и ты, отребье белой расы, и вы, бродячие краснокожие шакалы, — осмелитесь ли вы выйти из своей берлоги и показаться мне? — воскликнул канадец, уступая порыву овладевшего им бешенства и обращаясь одновременно и к Кровавой Руке, и к Смешанной Крови, и ко всем их союзникам. — Нас только двое здесь, ибо что представляет из себя охотник без оружия…

Могучий удар грома заглушил голос Красного Карабина, но, очевидно, его вызов был услышан неприятелями. Другой индеец, следуя почти тем же путем, как и первый, пробрался к зеленой изгороди Золотой долины, но только он так тщательно скрывался, что видны были лишь лоб и глаза да красные тесемки, украшавшие его прическу.

— Вот он, паршивый метис! — воскликнул Хосе и, не сводя глаз с отличительных примет, по которым, действительно, можно было узнать сына Кровавой Руки, стал нашаривать свое ружье.

Но Розбуа опередил испанца: движимый чувством клокотавшей в его груди ненависти, подобно раскаленной лаве вулкана, и чувствуя, что наступила минута блистательно отомстить проклятому полукровке, жизнь которого, как ему казалось, была теперь в его руках, канадец, не долго думая, схватил винтовку Хосе и нацелился в своего врага.

Занимая то же самое положение, как и индеец, незнакомец не старался изменить его и уйти подальше или отойти в сторону, — и Красный Карабин, чтобы попасть в него, был принужден стрелять точно так же, как в первый раз. Убитый наповал неприятель упал по ту сторону изгороди, но и на этот раз два одновременных выстрела слились с выстрелом Красного Карабина.

— Проклятие! — вскрикнул он голосом, полным отчаяния и раскатившимся точно гром, и, вскочив на ноги, с яростью бросил в сторону убитого врага отныне уже бесполезное ложе ружья, оставшееся у него в руках. Такова была сила колосса, что стволы отделились от ложа и были снесены вторичным двойным выстрелом, а ложе и приклад остались у него в руке.

— Пусть черти возьмут твою душу при жизни, гнусный ублюдок! — выкрикнул канадец, потрясая кулаком.

Раскатистый хохот раздался со стороны скал, и невредимый метис показался над грудой из буйволовых шкур с распущенными и развевающимися по ветру волосами, с лицом, дышащим злорадством; показался и спустя мгновение исчез.

Индеец, только что покончивший свои расчеты с жизнью, прибегнул к ловкой хитрости, чтобы возбудить в большей мере ненависть охотников: он заимствовал головной убор метиса, и обман этот вполне удался.