Дом и война маркизов короны - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 50

— Ловок, ничего не скажешь, еще бы тебе внимательности побольше. Впредь старайся совмещать размышления и службу. Если же не получится, тогда выбирай: либо в жрецы… — Хоггроги сделал небольшую паузу и закончил свою речь, поведя скрученным свитком на сотрапезников, — либо в эти… в ратники. А твои суждения о черном и белом мне понравились, несмотря на их несовершенство.

Его светлость умолк, и теперь можно было беспрепятственно рассмеяться над незадачливым пажом, на которого его светлость почему-то соизволил не рассердиться, но… Сенешали, старый и молодой, не стали хохотать: один крякнул, другой фыркнул… Не стоит соваться вперед рыцарей, они зорче и сметливее насчет настроений повелителя. Не лучше ли просто съесть еще кусочек и хлюпнуть еще глоточек — кто знает, когда в следующий раз доведется покушать? Объявят в любой миг атаку — и не то что до полудня — до ночи не присесть будет, пот со лба не утереть…

Но этот смирный пасмурный день оказался не готов к штурму и кровавой сече: с площадки на верху сигнальной башни повалил белый с розовым дым, знак покорности и сдачи на милость победителя… Однажды Хоггроги спросил отца: какой смысл держать в своих крепостях наборы топлива для разноцветных дымов, например, обозначающих поражение и готовность сдаться? Если все равно варвары не признают цивилизованных военных обычаев и режут всех подряд, начисто, хоть ты задницу им лижи, хоть сопротивляйся до последнего? Отец затруднился с ответом, только пожал могучими плечами и сказал, что подумает. А потом признался, что так ничего и не надумал, и что в таких случаях имеет смысл просто слепо держаться традиций. Но слепо-то — слепо, а только до тех пор, пока поддержание непонятного обычая не обременяет современного движения жизни. Как только стало обузой и при этом не прояснилось — смело выбрасывай его! Но до тех пор, пока традиция, обычай не мешают делать дело — придерживайся, доверься древним, которые не на пустом месте сие ввели в обиход. Прав оказался отец: пригодился обычай и сохранил много драгоценных человеческих жизней.

— Ваша светлость! Открывают! Заневестились, твари!

Ворота в город стыдливо и покорно распахнулись. Надо думать, замок в центре города, городской магистрат, в эти мгновения опускает подъемный мост через ров, отделяющий замок от центральной площади.

— Марони…

— Есть, ваша светлость! — Марони Горто оскалился, предовольный, и встал во главе личной дружины маркиза: ему первому предстоит пройти сквозь ворота и, в случае чего, принять на себя вероломство защитников города.

— Рокари. Как войдем — город на тебе. Все по обычаю, отвечаешь лично.

— Есть, ваша светлость!!!

Что ж, его светлость все рассудил как нельзя более мудро: первый и самый яркий почет — старому сенешалю, зато Рокари впервые проявит себя не только предводителем воюющих отрядов, но и — на краткое время — повелителем города! Это признание, это доверие!

Все было как и положено: восемь изменников-старшин на главной площади возле замка (двоих зарубили свои во время молниеносного мятежа против мятежников), огромная толпа зевак, там же, на площади, собравшаяся, чтобы увидеть, как наказывают смертью подлых предателей, своими гнусными речами сумевших склонить к мятежу таких же, как они, мерзавцев и негодяев…. Началось!

И закончилось: его светлость, видимо, сумел перебороть великий свой гнев и смилостивился над преступниками, послав армейского палача отсечь им головы, там же на месте, без церемоний и пыток. Да, недолог получился внеурочный праздник: головы посшибали без эшафота, умучаешься увидеть что-либо поверх чужих шапок, да еще зачитали вины самого города Тулума и наложили на него взыск. Наложили-то на город, а у магистрата в казне лишних денег на сие не предусмотрено, стало быть — раскошеливайтесь, горожане. Вот так и вся жизнь: праздников и зрелищ на вдох и выдох, а забот — только успевай охи и вздохи подсчитывать! И теперь пора, ох, пора — бегом с площади, ибо ратники сейчас по городу пойдут! Мало ли, ошибутся лицом или дверью…

Хоггроги сидит в магистрате, в главном кресле, внимательно слушает, как его сенешаль Марони Горто ведет допрос тех, кто изнутри подавил измену и захватил преступников-старшин, поскольку именно из их числа придется набирать новую городскую власть. Пусть не всех, так хотя бы троих-четверых, головку магистрата, а там, дальше, они уже сами подтянут сторонников и клевретов, до полного количества. Рыцарь Рокари Бегга, тем временем, поощряет войска, пусть и не принявшие участие в сражении, но готовые к этому.

На площади людно, там разбились на сотни и выстроились войска маркиза: два полка и дружина. В руках у Рокари небольшой черный кожаный мешок, в мешке позвякивают именные пайзы сотников, шестьдесят серебряных и пять золотых, по числу построенных сотен. Десять преступников казнено или умерщвлено, каждый из десяти был при жизни состоятельным человеком. Но они преступили — и все имущество их: дома, подворья, сундуки, деньги, припасы — все подлежит разграблению по законам войны. Сами же дома будут сожжены и разрушены. Людям, живущим в тех домах, позволено остаться в живых, ибо они все-таки граждане Империи, но уйти — как есть, без скарба. Обманщиков и хитрецов могут казнить, и лучше бы им не рисковать…

А все десять дворов, как уже было сказано, обречены на разор и грабеж, и сейчас командующий войсками, рыцарь Рокари Бегга, своею десницей добудет по очереди все десять пайз, и десять сотен счастливчиков распределят между собою место поживы и разбегутся грабить! Рука у рыцаря в грубой латной перчатке, дабы он не мог отличить на вес и ощупь золотую «дружинную» пайзу от полковой серебряной, потому что на войне, в битве и в победном грабеже — все равны, все достойны, от простого новичка ратника до прославленного в предыдущих боях удальца дружинника. Сегодня победа легко досталась, даром досталась, но зато и не всем, а по фарту, по случайному выбору судьбы. Невелика прибыль, да и надобно поспешить использовать ее, ибо никто тебе не позволит превращать обоз в табор. На то перекупщики и существуют в каждом городе, при каждом войске поодаль следуют, чтобы избавить ратника от лишнего барахла, выкупить по дешевке и тут же перепродать втрое-вчетверо. В бою добыл — поплясал и пропил! Вот как надобно жить! Остальным в утешение — жирный военный харч и двойное походное довольствие, деньгами и имуществом. В этот раз этим посчастливилось, а в следующий — другим повезет. До зимы уже рукой подать, затишье в уделе заканчивается почти на полгода, а там столько будет походов да сражений, атак и приступов, что к весне все будут в трофеях по самую грудь. Ну, те, кто жив останется, понятное дело. Потом по очереди в отпуска и на побывку, мотать и пьянствовать без помех, потом, с пустыми карманами и гудящими головами — домой, в казармы. Уж где-где, а в уделе его светлости маркиза Короны жизнь простого ратника, принесшего пожизненную присягу, проста и обильна, можно сказать — счастливая жизнь, ты только воюй смело и умело. А если ты в отпуске или на побывке набедокурил слегка и попал под розыск или правеж местных властей — извернись и подай весточку своим, в казармы: десятский немедленно доложит сотскому, тот тысячнику, либо сразу полковнику, тот сенешалю, или сразу же его светлости… За тридевять земель примчатся и помогут, не жалея полковой или удельной казны, если на это будет законная возможность. Фальшивомонетчика, например, кто будет выручать? Или оскорбителя Их Величеств? Никто, и даже не почешутся, а драчунов, разгульников и святотатцев — да сотни раз вызволяли. Потом уже у себя наказывали полковым порядком… но зато ведь и не до смерти.