Дом и война маркизов короны - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 48

— Марони…

— Да, ваша светлость!

— Тебе не кажется, что эти бубны и стуки — то же самое для дудочников, что весь оркестр для идущего строем полка?

— Как это? Я… н-не совсем, ваша светлость… Не понял, ваша светлость.

— Эх… Ну… сам не знаю как сказать. Тебе нравится? — Маркиз, не оборачиваясь, качнул затылком в сторону телеги.

— Пожалуй да, ваша светлость. Только тихо играют, и музыка, не сказать чтобы весела.

— Это оттого так, что я попросил их не марши играть, а светскую музыку.

— Так она и на танцевальную не похожа. Тихая слишком. Но пусть все будет, как вы скажете, а не…

— Хорошо, умолкни и не мешай. Скачи-ка ты лучше вперед, да выясни, кто там из зеленых подковы роняет: видишь? — Маркиз указал пальцем в пыль. — Если они так и к зимним походам подготовятся, то я не с Тулума, а с них шкуры посдираю. Разберись, а доложишь позже, сейчас я занят.

Когда приходит пора сну и отдыху, Хоггроги засыпает мгновенно: только приклонил голову на подушку, либо на седло — уже будят: пора вставать. Дома, в замке, он храпит, в походе — никогда. Вот бы узнать — почему это? Впрочем, и дома храп его супруге не мешает, когда он у нее в покоях спит. Она уверяет, что так ей даже спокойнее. Но все же Хоггроги честно старается, чтобы Тури вперед уснула, иногда это ему удается, иногда нет… Первый день похода показался маркизу весьма удачным: вроде бы… где-то как-то… но — начал он постепенно понимать радость, исходящую от музыки. Главное здесь — выносливость, стоит лишь представить, что музыка за спиной это неизбежность, вроде стука дождя по стенкам шатра, как терпеть ее становится легко, а там глядишь — и приятное нечто проклюнулось. Голос у флейты нежный, как у Тури, когда она его жарко обнимает… Ох…

На вечернем совете Марони должен был доложить насчет утерянной подковы в передовом отряде зеленого полка. Но и здесь Хоггроги перенял у отца манеру, которую отец, в свою очередь, унаследовал от деда, а тот от прадеда: нет смысла главнокомандующему сплошь и рядом проявлять свою осведомленность и въедливость по мелочным вопросам, хотя и упускать их, кажущиеся мелочи, нельзя. Повелитель — не ключница: он может вникать во всё, что пожелает, но он не обязан это делать. Но должен, хотя бы изредка. Но — зная меру, дабы не погрязнуть. Вот и следует сочетать, перемежать горячее с холодным… Все слышали слова маркиза о подкове, его приказ сенешалю — разобраться. И вот на военном совете, в присутствии всех старших командиров, сенешалей, жрецов, Хоггроги улавливает взгляд своего старшего сенешаля. Этот же, еще отцом учен, отлично понимает, что к чему, и ждет либо тайного сигнала, чтобы самому начать докладывать, либо прямого вопроса его светлости. Ага, вот оно…

— Марони.

— Я, ваша светлость.

— Что там с подковой? Зеленые потеряли?

— Так точно, ваша светлость!

Все находящиеся в шатре замерли, затаив дыхание… А у молодого, три месяца как назначенного полковника «зеленого» полка, оледенело и остановилось сердце…

— Ну, и что скажешь?

— Случайность, ваша светлость. Там все в порядке.

— Случайность?

— Так точно, ваша светлость, проверено!

— Хорошо. А у святых отцов есть какие нужды, либо заметы? Если нет — все, день закончен.

Тук… тук… ту-тук! Оттаяло полковничье сердце и беспорядочно заплясало в ликующей груди. Члены военного совета тоже облегченно выдыхают и вдыхают и расходятся по шатрам в полном восхищении: Марони-то как своих защитил, четко рубанул! А его-то светлость — не придирался, не доставал! Верит нам. Но глазастый! Сейчас бы полковнику винца выпить как следует, да запить его чем-нибудь покрепче, да и рухнуть до утра, не переживая вновь и вновь так и не случившуюся беду… Но накрепко сказано древними воителями: «В засаде не пой, в походе не пей!»

А в мятежном городе Тулуме уже догорало сражение, начатое против горожан маркизом Короны еще до начала похода, там, в родовом его Гнезде, с помощью страха, подкупа и лазутчиков, поэтому, когда Хоггроги подступил к запертым воротам, горожане, обессиленные ужасом и расколом в собственных рядах, едва нашли в себе мужество объявить с городских стен о своих требованиях и пожаловаться на причиненные им обиды. Сбрасывать со стены трупы прежних городских старшин, чтобы они прямо под ноги его светлости попадали — в самый последний миг восставшие постеснялись, передумали. Но его светлость не пожелал лично разговаривать с новыми старшинами: по его кивку вперед выступил молодой сенешаль Рокари Бегга и объявил громогласно волю его светлости: городу открыть ворота, а мятежников-старшин и новоявленных самозванцев-старшин выдать головою до единого, коленопреклоненными, в цепях, на ратушной площади, в присутствии достойных и уважаемых горожан. Сроку — час. В противном случае, все мирные разговоры на этом заканчиваются и город подлежит захвату на правах военного времени.

Лихой рыцарь Рокари Бегга хорошо знаком жителям удела, а также врагам по ту сторону границы: умен, отважен и беспощаден. Весел и горяч, это в нем тоже присутствует полною мерой, однако веселье рыцаря Бегга очень нравится его друзьям и сподвижникам и весьма не по нутру противникам и врагам, а кто для него горожане в эти минуты? Именно что изменники и враги, и уж ежели его светлость доверил захват города своему бывшему пажу Роки, а ныне сенешалю рыцарю Рокари Бегга — пощады не жди! Врагам не часто попадается на пути большее, нежели он, чудовище! Впрочем, старый сенешаль Марони Горто может быть ничуть не менее деятельным, жестоким и веселым в захваченном городе. В захваченном по законам войны городе! Это значит — безнаказанные грабежи и резня три полных дня, включая ночи. Это значит разоренные и сожженные дома и лавки, изнасилованные жены и дочери, это убитые без вины, просто для потехи, знакомые и друзья… А тебе лично — удастся ли уцелеть?.. Это пожары и всепроникающая трупная вонь… И долгие, долгие годы страшных воспоминаний. К горожанам только сейчас начало приходить осознание, каково это — из имперцев превратиться во врагов Империи, на своей шкуре, так сказать…

С городских стен послышался невнятный шум… звон… вскрики… Люди маркиза, конечно же, заметили сие, и Рокари привстал уже на стременах, чтобы одобрительными словами подхлестнуть начавшееся, но Хоггроги не дремал: