За океаном и на острове. Записки разведчика - Феклисов Александр - Страница 46

Мой многоопытный лондонский шеф Борис Николаевич Родин направил в Москву мудрый ответ. Нужно исходить из того, писал он, что МИ-5 ведет усиленное наблюдение за советскими сотрудниками и наверняка ожидает: разведчик, работавший с Фуксом, поспешит убраться из Англии. Таким образом, мой отъезд означал бы, что именно я был связан с Фуксом, и меня, возможно, задержали бы, когда я садился в самолет, на теплоход или в поезд. Поэтому Родин предлагал не торопиться с . принятием решения о срочном отзыве.

После взвешивания всех доводов «за» и «против» в Центре решили повременить с моим отъездом, пока не будут получены более подробные агентурные сведения о причинах провала Фукса и о том, что он рассказал о своих встречах с советскими разведчиками на допросах.

Весь февраль и март я, как и прежде, усердно исполнял свои обязанности по прикрытию, встречался с английскими знакомыми и ни в малейшей степени не изменил своего обычного поведения. Разумеется, по указанию Центра мои встречи с другими агентами были прекращены.

1 марта закончился суд над Фуксом. Никаких данных о том, что он выдал меня, резидентура не получила. Через три-четыре недели средства массовой информации прекратили публиковать материалы по этому делу. Оно перестало быть сенсацией. Вполне возможно, что британские контрразведчики пришли к выводу, что с Клаусом поддерживал связь не советский разведчик, работавший под официальным прикрытием, а нелегал.

Когда все успокоилось, Центр дал команду, чтобы я вернулся в Москву.

В начале апреля 1950 года я был уже дома, проведя на «туманном Альбионе» без отпуска два года и девять месяцев.

Руководители разведки отнеслись ко мне благосклонно. Каких-либо претензий мне не предъявляли. В беседах со мною больше обсуждался вопрос не о моих ошибках, а о том, что следует сделать, чтобы морально поддержать Фукса и дать ему понять: мы его по-прежнему ценим и заботимся о нем. Нашли надежных людей, которые вели переписку с ним, иногда посещали его в тюрьме, со временем организовали поездку к нему его отца.

Мне выделили комнату, правда, в коммунальной квартире, но в новом доме на Песчаной улице. Жена и я были этому безмерно рады: это был наш первый собственный угол в жизни. Наконец-то мы смогли свезти все наши вещи, хранившиеся до сих пор у родственников.

Летом 1950 года я получил повышение по службе — стал заместителем начальника отдела и настроился на длительную работу в Москве.

С ХРУЩЕВЫМ В АМЕРИКЕ

Когда в апреле я возвратился в Москву, то обнаружил, что в организации разведки произошли большие изменения. Первое управление (разведывательное) по решению Политбюро ЦК ВКП(б) выделилось в 1947 году из Министерства государственной безопасности СССР и объединилось с Главным разведывательным управлением Генштаба Вооруженных Сил. Образовалось самостоятельное ведомство — Комитет информации (КИ) при Совете Министров СССР. Его председателем был назначен второй человек в кремлевской иерархии — В. М. Молотов, первый заместитель председателя союзного Совета Министров (премьер-министром тогда был Сталин) и министр иностранных дел. Разместился КИ в отдаленном от центра Москвы районе Ростокино, заняв два здания, где раньше помещалась штаб-квартира ликвидированного в годы войны Коминтерна. Кроме того, для нескольких подразделений комитета отвели изолированные особняки в разных концах столицы. Управление нелегальной разведки, например, находилось в Лопухинском переулке, рядом с улицей Кропоткина, а отдел кадров — на Гоголевском бульваре.

Советское руководство пошло на кардинальную реорганизацию своих разведслужб, несомненно, потому, что в том же году в Соединенных Штатах была создана система центральной разведки во главе с ЦРУ, которая фактически подчинялась президенту США.

Правда, по числу сотрудников КИ в несколько раз оказался меньше ЦРУ. Вскоре, однако, выяснилось, что Генштаб не может эффективно выполнять свои функции без разведывательной службы, непосредственно подчиненной ему. Маршалы запротестовали, и через десять месяцев военная разведка была возвращена на старое место.

Оставшийся персонал бывшей внешней разведки МГБ продолжал действовать в Ростокино в Комитете информации, только уже при Министерстве иностранных дел СССР. Был понижен, так сказать, в ранге. Председателем стал один из заместителей министра иностранных дел, в 1950 году им был Валерий Николаевич Зорин. Он много уделял внимания разведке, неплохо организовал работу комитета. Сам занимался главным образом административными делами: поддерживал контакты с Политбюро и Секретариатом ЦК ВКП(б), Советом Министров, МИД, МГБ, МО и другими министерствами и ведомствами СССР. Он регулярно проводил заседания коллегии КИ, на которых обсуждались и решались вопросы совершенствования структуры, определялись главные направления и задачи разведки, методы ее деятельности, проводились кадровые коррективы. Разведывательный ареопаг систематически заслушивал отчеты о работе отдельных подразделений комитета и резидентур, принимал решения по усилению и улучшению их деятельности. Большая заслуга в организации отлаженного механизма работы коллегии, несомненно, принадлежала ее ответственному секретарю, весьма эрудированному, трудолюбивому Ивану Ивановичу Тугаринову, который позднее перешел на работу в МИД СССР, стал членом его коллегии, имел ранг посла.

Текущей оперативной работой руководил заместитель Зорина генерал-лейтенант С. Р. Савченко. Справедливый, требовательный, мужественный человек, самостоятельно принимавший решения по важным вопросам разведывательной деятельности центрального аппарата и резидентур.

Разведка под руководством МИД СССР просуществовала три года. За это время выявились как положительные, так и отрицательные стороны такого подчинения. К положительным можно было отнести то, что, во-первых, в этот период значительно быстрее решались вопросы получения разведчиками дополнительных дипломатических прикрытий как для долгосрочных, так и краткосрочных командировок; во-вторых, руководство МИД и загранучреждений больше заботилось о маскировке оперативного состава резидентур; и, наконец, перед разведкой гораздо быстрее ставили задачи по получению внешнеполитической информации и давали оценку добытым агентурным материалам.

А отрицательные стороны? Прежде всего КИ значительно ослабил деятельность в области обеспечения государственной безопасности. Возникли немалые затруднения в поддержании тесного сотрудничества комитета с контрразведывательными подразделениями МГБ. КИ стал меньше уделять внимания самому трудному участку — проникновению в контрразведывательные и разведывательные службы противника, антисоветские эмигрантские и другие организации за рубежом. Осложнились передача заграничных агентов комитета, приезжающих в СССР на работу в иностранных представительствах, контрразведке МГБ и, наоборот, использование комитетом агентуры контрразведки из числа иностранцев, возвращающихся на родину. Затруднился взаимополезный обмен кадрами между разведкой и контрразведкой. Отрицательные стороны перевесили, и в начале 1953 года КИ ликвидировали, а разведчики вернулись в МГБ.

После смерти Сталина среднее руководящее звено разведки почувствовало, что Берия и его заместитель Кобулов стали уделять повышенное внимание Первому управлению. На документах разведслужбы появились резолюции вроде таких как: «Это не разведчик, а дырявая шляпа». И это в адрес нашего умного, опытного резидента в одном из крупных капиталистических государств.

Берия и Кобулов уволили из разведки или понизили в должности сотрудников, которые осуждали диктаторские замашки новых руководителей МВД, и на их места расставили своих людей,

Через несколько недель после смерти Сталина скончался Клемент Готвальд, первый секретарь компартии и президент Чехословакии. В ряде стран народной демократии начались волнения. Западная радиопропаганда призывала население Советского Союза и стран народной демократии подняться против своих правительств. Я невольно вспоминал добытые нашей лондонской резидентурой в 1949 году совершенно секретные планы англо-американского штабного комитета, в которых говорилось, что наилучшее время для начала войны против СССР — это 1952—1953 годы.