Кортни. 1-13 (СИ) - Смит Уилбур - Страница 1797

В ста милях от берега поезд остановился на станции Вой, у южной границы обширных равнин, лежащих между реками Цаво и Атхи. На носу локомотива, над скотосбрасывателем, была устроена деревянная скамья, что-то вроде обзорной площадки. Во время стоянки туда вышли Рузвельт и Фредерик Селоус, самый уважаемый и известный из африканских охотников, автор многих книг и натуралист, посвятивший жизнь изучению и охране животного мира этого огромного континента. О его физической силе, смелости и решительности ходили легенды. Это о нем было сказано: «Когда другие падают у обочины, Селоус идет до конца». Крепкого сложения, с седой бородой, зоркими серыми глазами, он удивлял мягким, добродушным выражением лица. При всей внешней непохожести Рузвельт и Селоус были родственными душами в своем отношении к дикой природе, любви к приключениям, тяге к широким просторам.

Поезд пыхтел, пересекая изобилующие стадами антилоп равнины Цаво, а двое великих вели неторопливый разговор, обсуждая окружающие их со всех сторон чудеса. С наступлением темноты они вернулись в уютный губернаторский вагон. Ранним утром следующего дня, когда состав подошел к станции Найроби, все население города собралось на платформе — взглянуть на бывшего президента.

В последующие дни вниманию гостя была предложена обширная программа развлечений: приемы, балы и спортивные состязания, включая поло и конные скачки. Прошла еще неделя, прежде чем Рузвельт, исполнив общественный долг, освободился для сафари. Все снова погрузились на поезд, который и доставил их на далекую станцию в глубине долины Капити, где уже собралось некое подобие маленькой армии.

Выступили на следующее утро. Во главе колонны шли президент, его сын и Селоус. За ними одетый в форму аскари нес развевающийся на ветру «Олд глори». Дальше маршировал оркестр КАС, выдававший что-то отдаленно напоминающее «Дикси». Основная группировка, около тысячи человек, растянулась по вельду почти на две мили.

Леона Кортни среди них не было. Последние шесть недель он занимался тем, что устраивал продовольственные склады у источников по всему предполагаемому маршруту сафари.

С большой неохотой Перси Филипс все же дал Леону помощника. В первый момент Леон ужаснулся.

— Хенни Дюран? — возмутился он. — Я его знаю. Африканер из Южной Африки. Воевал против нас под командованием печально знаменитого Кооса Деларея. Одному Богу известно, скольких англичан он подстрелил.

— Англо-бурская война закончилась несколько лет назад, — напомнил Перси. — Парень он, может, и жесткий, но в душе добрый. Как и большинство буров, отлично знает буш. К тому же хороший механик. И с ремонтом поможет, и за руль сядет. У тебя дел много, людей надо мясом снабжать — один не управишься, а лучше его никого нет. Да и сам, если слушать будешь, многому научишься. Самая лучшая его рекомендация — это то, что парень готов работать за сущую мелочь, несколько шиллингов в день.

— Но…

— И никаких больше «но» и «если», молодой человек. Хенни — твой помощник, так что привыкай.

Леон быстро обнаружил, что Хенни не только неутомимый работяга, но и в машинах разбирается лучше, и о буше знает больше, а главное, всегда готов своими познаниями поделиться. Африканер прекрасно ладил с людьми и быстро установил со всеми добрые отношения. Всю свою жизнь Хенни провел среди африканцев, хорошо понимал их обычаи и традиции и относился к ним с юмором и уважением. Неудивительно, что его полюбили даже Маниоро и Ишмаэль. Вечерами, когда собирались у костра, бур становился прекрасным рассказчиком. В свои сорок лет он был сух, жилист и смугл от загара. Говорил с сильным акцентом.

— Ja, my jong Boet, — сказал он Леону после того, как они, догнав стадо буйволов, уложили восемью выстрелами восьмерых телок. — Да, мой юный друг. Похоже, мы все-таки сделаем из тебя охотника.

Телок освежевали, выпотрошили, порезали на куски, погрузили в две машины и доставили к условленному месту в полумиле от главного лагеря. Подъезжать ближе Перси не разрешал, считая, что треск моторов потревожит президента и Селоуса. Дальше туши переносили вручную.

Оставшись одни, Леон и Хенни припарковали старший из «воксхоллов» под деревом и соорудили подобие лебедки. Потом подняли заднюю часть машины, сняли распределительный вал, издававший подозрительные скрежещущие звуки, и положили на потрепанный кусок брезента. От работы отвлек стук копыт. Оглянувшись, они увидели молодого человека в джодпурах и широкополой шляпе. Незнакомец спешился, привязал лошадь и подошел ближе.

— Привет. Чем занимаетесь? — поинтересовался он. Акцент моментально выдал в нем американца.

Леон смерил молодого человека оценивающим взглядом. Дорогие сапоги для верховой езды, свежевыстиранное и отутюженное хаки. Лицо приятное, но не очень выразительное. Волосы под шляпой, когда он снял ее, оказались какого-то непонятного, мышиного цвета. Улыбка дружелюбная. На вид двадцать — двадцать два года.

— Да вот играемся тут с этим старичком, — ответил он, и незнакомец улыбнулся.

— Играемся тут с этим старичком, — повторил он. — Боже, как мне нравится британский акцент. Так бы и слушал весь день.

— Какой акцент? — прогнусавил, подражая незнакомцу, Леон. — Нет у меня никакого акцента. А вот у тебя точно есть. Такой забавный.

Оба рассмеялись. Молодой человек протянул руку.

— Меня зовут Кермит.

Леон глянул на свою перепачканную маслом ладонь.

— Не важно, — сказал Кермит. — Мне нравится возиться с автомобилями. У меня дома «кадиллак».

Леон вытер руку о штаны.

— Я Леон, а этот оборванец — Хенни.

— Не против, если посижу тут с вами?

— Если ты какой-нибудь знаменитый механик, то можешь даже подсобить. Не снимешь вон ту шестерню? Бери гаечный ключ.

Несколько минут все работали молча, хотя Леон и Хенни и посматривали исподтишка на нового знакомого. Первым свое мнение выразил Хенни.

— Hy wee twat hy doen, — вполголоса пробурчал он.

— А что это за язык? — поинтересовался Кермит. — И что сказал Хенни?

— Это африкаанс, южноафриканский вариант голландского. Хенни сказал, что ты вроде бы понимаешь, что делаешь.

— Да и ты соображаешь.

Немного погодя Леон спросил:

— Ты тоже из этого цирка Барнума и Бейли?

Американец нисколько не обиделся, напротив, рассмеялся.

— Похоже, что да.

— А что делаешь? Случайно не из Смитсоновского института?

— В каком-то смысле, но в основном я только сижу и слушаю, как эти старички несут всякую чушь насчет того, что, мол, раньше все было куда лучше.

— Судя по всему, тебе там весело.

— Послушайте, не вы ли убили тех буйволов, которых принесли утром в лагерь?

— Кроме прочего, мы еще и снабжаем лагерь мясом.

— А вот это по-настоящему интересно. Возьмете меня с собой в следующий раз?

Леон и Хенни переглянулись.

— Какого калибра у тебя ружье? — осторожно спросил Леон.

Американец отошел к дереву, под которым привязал лошадь, достал из чехла ружье и, вернувшись, протянул Леону. Убедившись, что патрона в стволе нет, Леон приставил ружье к плечу.

— «Винчестер 405». Неплохая вещица для охоты на буйвола, но, как я слышал, отдача уж больно сильная. Бьет, как Боб Фицсиммонс с правой. Стреляешь хорошо?

— Вроде бы. — Кермит забрал ружье. — Я его называю Большим Лекарем.

— Ладно. Встречаемся здесь в четыре утра послезавтра.

— А почему бы вам не забрать меня из лагеря?

— Запрещено. Нам, низшим формам животной жизни, не дозволяется беспокоить сильных мира сего.

В четыре утра, когда Леон и Хенни прибыли к назначенному месту со следопытами, скиннерами и мулами, было еще темно. Тем не менее Кермит уже дожидался их, что немало удивило Леона. Он сильно сомневался, что американец явится вовремя, если явится вообще.

На след вышли еще затемно. Впереди, предупреждая о пнях и ямках, шел Маниоро. Было холодно, и Кермит, спасаясь от стылого ветра, зябко кутался в брезентовую накидку. В конце концов след привел к высохшему руслу реки, непреодолимому для автомобилей препятствию. Остановились под деревом. Все вылезли и достали оружие. Кермит внимательно посмотрел на ружье Леона.