Кроме этой, взятой эпиграфом фразы была там еще одна, чуть ли не еще больше меня возмутившая: «Говорит монотонно». Я человек настолько интонирующий, что даже мои знакомые из числа читателей «Хроники текущих событий» – выходившей анонимно, но то, что я ее редактировала, было секретом Полишинеля, – говорили: «Наташка! Это же невозможно: там прямо слышна твоя интонация!» Конечно, в Институте Сербского я, говоря с врачами, сдерживалась, но говорить монотонно я попросту не способна. Однако им нужно было поставить мне диагноз «вялотекущей шизофрении», а шизофрения, как известно, поражает либо интеллект, либо волю, либо эмоции. Что касается двух первых, то сами факты, в которых я обвинялась, прямо противоречили такой возможности. Оставались эмоции, и мне записали «эмоциональную уплощенность» – обе эти «фразы из акта экспертизы» должны были ее подтверждать. (По той же причине психиатры ни разу не заводили со мной речь о моих стихах.)

Иногда,

иногда я понимаю,

понимаю, что они были правы

– доктора из Кропоткинского переулка.

И верно ведь надо быть сумасшедшим,

чтобы исправлять нравы,

да еще и не ради славы

и не ради теплого места придурка.

А иногда,

иногда я опять не понимаю,

как могли они думать, что навечно останутся правы

– доктора в халатах поверх гимнастерок,

что не наступят иные нравы,

иные времена – нет, не расправы,

а правды, разгоняющей безумный морок.

Из «Седьмой книги» (вторая половина 1980-х), вышла в составе сборника «Цвет вереска» (Тинафлай, 1993)

Освободили меня сравнительно быстро: в самой Казани я пробыла меньше года, а всего просидела два года два месяца. В тюрьмах я сочиняла мало, но тюремная тема не устает ко мне возвращаться. Я привожу только самые характерные из этих стихов.

Любовь моя, в каком краю

– уже тебя не узнаю –

какие травы собираешь?

И по бревну через ручей,

сложивши крылышки, на чей

призыв навстречу выбегаешь?

Твоя забытая сестра

не на ветру, не у костра –

в глухой тюрьме заводит песню

и, тоже крылышки сложив,

щемящий оборвет мотив,

когда уйдет этап на Пресню.

Январь 1970, Бутырская тюрьма, следственная камера Из книги «Побережье», цикл «Тюремные стихи»

Вздохнет, всплакнет валторна электрички,

недостижимый миф.

По решке[26] проскользнет сиянье спички,

весь мир на миг затмив.

Вспорхнет и в ночь уносится валторна.

Пути перелистать,

как ноты. О дождливая платформа[27],

как до тебя достать?

Пустынная, бессонная, пустая,

пустая без меня,

и клочья туч на твой бетон слетают,

как будто письмена,

и, хвостиками, точками, крючками

чертя по лужам след,

звенят они скрипичными ключами

ушедшей вслед.

Июль – сентябрь 1970

Из книги «Побережье», цикл «Тюремные стихи»

А завтра здесь не сыщешь и следа

от тени, что вдоль стен за мной скользила.

Я улыбаюсь, горькая слеза,

как льдинка, на зрачке моем застыла.

Как в домике игрушечном слюда

не позволяет глянуть сквозь оконце,

так ничего нельзя прочесть с лица,

в котором прежний день уже окончен,

а новый загорится не теперь,

и след слезы не слышен и не виден,

и лишь метель раскачивает дверь,

в которую мы все когда-то выйдем.

Январь 1971. Бутырская тюрьма, больничка, накануне отправки в Казань

Из той же книги, из того же цикла.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})

В малиннике, в крапивнике, в огне

желания, как выйдя на закланье,

забыть, что мир кончается Казанью

и грачьим криком в забранном окне.

Беспамятно, бессонно и счастливо,

как на треножник сложенный телок…

Расти, костер. Гори, дуга залива.

Сияй впотьмах, безумный мотылек.

Из книги «Перелетая снежную границу» (Париж, 1979), тетрадь «Не спи на закате» (1974)

Тень мой, стин мой, тихий стон

струн, натянутых на стены,

камерная музыка

и казарменная брань.

Я и до сих там брожу,

брежу, грежу и тужу,

в ту же сдвоенную решку

зачарованно гляжу.

Все свое ношу с собой:

этажи в пружинных сетках,

вечное отчаянье,

ежедневное житье.

Только тень в стране теней

все яснее и плотней,

и сгущается над нею

прежний иней новых дней.

Из той же книги, тетрадь «Долгое прощание» (1975)

Агнешке Холланд

Это позже, льдисто-неистов,

Блок напишет: «Эх, эх, без креста!»

А пока – детский жар у бомбистов,

небо чисто, и совесть чиста.

А пока из горячки девичьей

еще пышет скончавшийся век,

даже желтый дом – идилличней,

чем Казанский не Ноев ковчег.

Ах, бомбисты, идеалисты,

террористы, боевики,

кабы знать вам, какую карту

(с ностальгией по Первому марту)

вы сдаете миру с руки…

Ночь мутна и рассветы мглисты

над простором полярной реки.

Из книги «Переменная облачность» (Париж, 1986), раздел «Двадцать пять стихотворений» (сентябрь 1982 – 1 января 1983)

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Техника

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Полдень. Дело о демонстрации 25 августа 1968 года на Красной площади - Горбаневская Наталья Евгеньевна - Страница 80