Самая страшная книга 2024 - Тихонов Дмитрий - Страница 98

Красный клубочек скакал между корней, хорошо заметный на фоне черной земли. И лес, казавшийся с опушки непроходимым, раскрывал тропки и отодвигал ветки.

Клубок дала Баба-яга. Она же всучила Ивану пустой пузырек.

– Зачем?

– А воду ты как понесешь, в пригоршне?

А между тем лес понемногу менялся. Деревья становились все ниже и тоньше. Под ногами то там, то здесь появлялись бурые кляксы мха, а иногда начинало хлюпать.

Вновь поднялся туман. Он словно шел от проплешин, заполненных мутной водой. И в этом зыбком мареве кое-где зажигались зеленоватые огоньки. Их бесшумное колыхание почему-то наводило тоску.

Один из огоньков загорелся совсем рядом, там, куда катился клубок. Иван с опаской подошел ближе. Пламя походило на язычок свечи, разве что было куда больше и отдавало зеленым. Из лужицы под ним шли пузырьки. И вдруг там, под водой, как будто что-то шевельнулось. Медленно, как во сне, из глубины стало всплывать тело младенца, голого и синеватого.

Иван остановился. Снегирь предупреждающе чирикнул. Младенец всплыл почти полностью, развернулся лицом вверх и внезапно открыл глаза. Обычные человеческие глаза.

Живой? Снегирь чирикнул громче. Ребенок хлопнул ресницами – раз, два, – а потом вдруг ощерил огромный, от уха до уха, рот, наполненный острыми треугольными зубами.

Иван отпрянул, нашел глазами клубок и зашагал дальше, не разглядывая огоньки, которых становилось все больше и больше. И не обращая внимания на всплески, раздающиеся со всех сторон.

Болото закончилось внезапно. Местность резко пошла вверх, кривые березки сменились мощными соснами, под ногами скрипнул песок. Появилась надежда, что худшее осталось позади.

Клубок тоже, казалось, приободрился. Он скакал между стволами, задорно подпрыгивая. Пока не подкатился к небольшому идеально круглому пруду, наполовину затянутому тиной. Обернулся вокруг него и лег, притихший, на берегу.

Неужели? Иван подошел ближе, нащупывая пузырек в котомке. Присел, заглянул в темную гладь пруда. Так вот ты какая, мертвая вода…

Здесь тоже было лицо, молодое девичье лицо, обрамленное длинными светлыми волосами. Иван вздрогнул – он узнал эту девушку.

– Анна?.. – спросил он севшим голосом.

– Здравствуй, Ваня! – ответила она. – Давно не виделись. А ведь я любила тебя.

– И я любил тебя.

– Зачем ты носил мне шоколадки, каждый день, каждую нашу встречу?

– Я любил тебя.

– Зачем рассказывал о чайках? Об игре в бисер? Зачем цитировал карманный справочник Мессии?

– Я любил тебя.

– Зачем читал стихи? Зачем посвятил мне колыбельную? Помнишь, «В легких объятиях призрачных грез…»?

– Я любил тебя.

– А зачем тогда спел эту мерзкую песню про электричку? Зачем говорил, что я неспособна на любовь? Зачем уехал в Питер с той блондинкой?

– Молодой был. Глупый…

– Зачем прогнал меня? Зачем не остановил, когда я пошла на мост? На мост самоубийц над Волгой?

– Аня… Анечка…

– Ты хочешь все вернуть? Скажи мне, ты хочешь?

Что-то билось. Что-то зудело и гудело под ухом. Надсадно и назойливо. Как будильник утром. Иван отмахнулся.

– Хочу!

– Тогда иди ко мне, Ваня! Иди, мы все вернем!

В затылок будто долбанули клювом. И еще раз.

– Ваня! Не отвлекайся. Иди ко мне. Ближе…

– Подожди, Анют! – взмолился он. – Сейчас, только разберусь…

Он повернулся. Точнее, хотел повернуться, но вместо этого вытащил голову из воды.

В затылок бился снегирь и истошно чирикал.

– Ванька! – орал Славка. – Ты что, блин, совсем сдурел?! Я думал, ты все, захлебнулся!

И тут до Ивана дошло. К горлу подступило, он отполз от пруда и долго блевал мутной водой и тиной. Один позыв за другим. Он не смог сосчитать, сколько вылилось из него – ведро? Два?

Когда тошнота закончилась, он обессиленно лег на землю.

– Живой? – чирикнул снегирь.

Иван кивнул в ответ.

– Хорошо. Значит, на живых эта вода не действует. Набирай – и валим отсюда.

Впрочем, далеко они уйти не успели.

– Гром?

Иван обернулся и увидел зарево над кромкой леса.

– Небо горит, – чирикнул снегирь.

Клубок подпрыгнул и покатился с удвоенной скоростью. Иван едва поспевал за ним.

Снова загрохотало позади. Или это вовсе не гром?

– Что там? – пробормотал Иван.

– Правильнее спросить, кто там, – отозвался снегирь.

Поднялся ветер. Странный, прерывистый ветер. Словно где-то рядом, за кронами сосен, ходило туда-сюда огромное опахало.

Громыхало все ближе. Все разборчивей. Все понятнее, что это не гром, а рев. Рассерженный рев.

А когда занялись верхушки сосен, когда пламя заструилось, побежало в подлесок, в кусты, в хвою, стало ясно, что им не уйти.

Гигантская летучая тень закрыла свет. Три головы – на этот раз не сонные, не ленивые, не игривые. На этот раз Змей Горыныч был не намерен шутить.

– Беги! – чирикнул Славка. – Ну, блин, беги! Я его задержу.

Он сорвался с плеча и полетел вверх, к Змею. Крохотная алая искра – мелькнул и пропал. Иван пытался отыскать его взглядом, но видел лишь черный силуэт чудовища, пикирующего к земле, к Ивану.

И надо бежать. Конечно, бежать. Граница рядом. Болото – вот оно, всего в нескольких шагах. Но Иван стоял как завороженный и смотрел, как летят друг к другу невидимая крохотная пичуга и гигантский трехголовый монстр.

Казалось, все бесполезно. Но Змей вдруг остановился в воздухе, замахал крыльями и начал кружиться, поднимая ветер. Запустил в пустоту одну струю огня, другую, третью.

И только в этот момент Иван бросился бежать. Чтобы не сделать подвиг друга бессмысленным. Чтобы иметь шанс вырваться из всего этого.

Первые шаги по болоту. Клубок скакал с кочки на кочку, указывая путь. А Иван видел, что из заполненных жижей прогалин поднимаются руки. Серые распухшие руки мертвецов. И каждая из них пытается схватить его за лодыжки.

Он соскальзывал. Проваливался по пояс – и сразу же чувствовал, что мертвецы присасываются к нему, как пиявки. Он отдирал от себя склизкую холодную плоть, выбирался, пробегал еще несколько шагов – и снова соскальзывал.

Боковым зрением он видел, что танец Змея в небе заканчивается. Слышал, как в реве прорезаются победные нотки. Ощущал огненное дыхание на загривке. Понимал, что не успеет.

И успел.

Болото закончилось. Тридевятое царство Змея осталось позади. Иван сидел и смотрел на гаснущее вдали зарево. Потом еще долго пялился в муть тумана.

Славка не вернулся. Храбрый снегирь сгинул в неравной схватке с трехголовым чудищем. Странно было бы ожидать иного. Даже в сказке.

Иван поднялся, отыскал глазами клубок. Тот медленно покатился между деревьями. Спешить уже некуда.

До избушки Бабы-яги они добрались без приключений. Клубок подпрыгнул, будто прощаясь, и поскакал по лесенке внутрь. Иван же, постояв в раздумье, так и не стукнулся снова в дверь. Почесал голову, повернулся и пошел туманным путем обратно к Марье.

Здесь стало холоднее. Липкая грязь затвердела, превратилась в мерзлые колдобины, отороченные инеем. Пар изо рта смешивался с марью. И казалось, что вот-вот должен пойти снег. Еще не зима. Пока не зима. Но уже предчувствие зимы.

И тишина. Могильная тишина. Которую не разорвет чириканье снегиря под ухом. Иван остался один в этом странном мире.

Холм не изменился. Разве что черепа смерзлись, заледенели, и взбираться по ним оказалось куда труднее, чем в прошлые разы.

Лицо Марьи стало ярче. Словно художник добрался до черно-белой картинки и решил раскрасить ее не акварелью, не пастелью, а фломастерами. Губы девушки сделались сочно-малиновыми, брови раскинулись роскошными соболями, а щеки расцвели зрелыми персиками.

Марья открыла глаза. Из них ушла небесная голубизна. На Ивана смотрели холодные граненые сапфиры.

– Добыл? – спросила девушка. И улыбнулась, показав жемчужные зубы. – Вижу, что добыл.