Самая страшная книга 2024 - Тихонов Дмитрий - Страница 77

Как любой правильный школьник, Игорян знал, что ябедничать западло, а стукач – хуже петуха. Не все жертвы Карася разделяли эти принципы. Одна из них пожаловалась своим предкам, те пошли к завучу, и все обернулось родительским собранием. Отчего-то Карась решил, что вложил его Игорян. Возможно, потому что баба Шура возмущалась на собрании громче прочих. После общественно-педагогической проработки Карась не преминул отловить Игоряна по пути в столовку.

– Думаешь, я с твоей мамаши заменжуюсь?! – прошипел дылда, дыша котлетами в лицо пойманного школьника. Вусмерть перепуганный, Игорян счел неуместным уточнять, что на собрании неистовствовала бабушка, а не мать. – Тебе капец, лох.

И сдержал слово. Долго ждать не пришлось – компашка Карася отловила Игоряна и устроила за школой расправу. Хулиган заломил недругу руки за спиной и велел самому младшему подпевале лупить пленника без устали. Стриженый шкет выполнил поручение со всей безнаказанной страстью третьеклассника.

Больно не было. Во всяком случае, не настолько, чтобы боль затмила поругание. Никогда в жизни Игорян не чувствовал столь колоссального унижения – ни до, ни после. От обиды он разревелся в голос. Прибежал домой в соплях и попался, зареванный, на глаза родителям. Слово за слово, и они вытянули из сына всю историю.

Следствие проводилось в бабушкиной комнате.

– Не ходите! – надрывался Игорян, осознав содеянное. – Я не трепло! Не надо в школу!

– И не собирался, – буркнул отец. – Мужик сам должен решать свои проблемы.

– Ага, – откликнулась баба Шура язвительно. – Ты-то бегал в милицию, когда у тебя червонец свистнули.

Отец окатил бабушку неприязненным взглядом, как кипятком.

– Отдам тебя на дзюдо, чтоб ты мог сам за себя постоять, а не пускал по квартире пузыри. Вон, сидишь весь в пене, как огнетушитель, – объявил он сыну. – Решено.

– Все приходится брать в свои руки… – вздохнула бабушка и успокоила: – Ничего, Игорек, не останется без наказания твой Карась.

Внук, напротив, пришел в ужас:

– Ты что?! Не смей! Я не стукач!

– У кого ты нахватался слов таких? – покачала головой баба Шура и красноречиво посмотрела на главу семьи.

– Александра Макаровна! – возвысил голос отец. Бабушка открыла рот, намереваясь напомнить, что она шестьдесят пять лет Александра Макаровна.

– Угомонитесь, ну, угомонитесь оба! – умоляюще встряла между ними мать. – Ген!

– Не переживай, Игорек. – Бабушка потянулась погладить внука, ошарашенного поворотом событий. – Выгонят его из школы-то.

– Не ходи, говорю! Ты сдурела совсем?! – зашлась жертва травли.

Баба Шура вмиг обмякла. Плечи поникли, голова склонилась. Дух возмездия покинул ее.

– А может, и правда, – молвила она, глядя в пустоту. – Сдурела я, видать, старая.

За шкафом прошуршало. Ударило в стену. Сгорающий от стыда Игорян затравленно огляделся. Ни мать, ни отец не придали шуму значения, а пенсионерка печально кивнула:

– Сердится хозяюшка-то, что ты бабушке такие слова говоришь. – И ушла в ванную лить беззвучные слезы.

– Баста! – подвел черту отец. – Завтра же запишу на дзюдо!

И записал – к великому ужасу бабушки, которая не сомневалась, что внучонка однажды принесут с тренировки на носилках.

Конечно, ничего подобного не случилось, хотя первое время Игорян еле ходил на своих двоих. Однако ноги окрепли, и он даже начал получать удовольствие от занятий. Сэнсэй прочил ему успех на поприще профессионального спорта, но Игоряном двигало иное. Он спал и видел, как однажды снова сойдется с давним врагом лицом к лицу. На этот раз поединок будет на иных условиях. «Э, лох! – крикнет Карась. – Три удара „в душу“!» Игорян позволит ему сделать два первых – слабых – тычка в грудь, но на третьем перехватит кисть и броском тэ вадза отправит в низкий партер. Заломит руку, усядется сверху и продолжит выкручивать, пока Карась не разревется, как девчонка.

Эти грезы так и не сбылись. И года не прошло, как Карася перевели в школу для трудных подростков. Хотя Игорян и встречал его порой во дворе, обходилось без стычек. Карась посерел и осунулся. Несколько раз физиономию давнего недруга украшали синяки, а однажды Карась и вовсе вышел в свет с бандажом на сломанной челюсти. Поговаривали, что его лупит отец. Незадолго до того, как Игорян уехал поступать в Питер, двор облетела новость: Карась в очередной раз повздорил с папашей на собственном дне рождения и вогнал родителю в сердце нож. Особо посвященные добавляли, что во время ссоры этим ножом Карась чистил апельсин. Правда или нет, но из жизни Игоряна Карась исчез окончательно. Один отправился в Петербург, другой – в тюрьму.

Сам Игорян оставил дзюдо незадолго до шекспировской трагедии воронежского двора. Появились иные увлечения: девочки и программирование, причем с ай-ти складывалось даже удачней, чем с девочками. На память о спортивном прошлом осталась сшитая мамой куколка: мальчик в кимоно с оранжевым поясом.

Крошечный мальчик в кимоно сейчас улыбался с подоконника своему вошедшему прообразу.

Мама пережила бабушку на десять лет. Она умерла в этой самой комнате, на этой самой кровати, под взглядом дюжин пуговичных глаз ее тряпичных деток. Оторвавшийся тромб. Отец сказал, мама умерла быстро и безболезненно. Соседка тетя Варя сказала, мама кричала так громко, что слышали в доме напротив.

«Комната, считай, норм, – поспешил подумать Игорь. – Протереть, поменять занавеску с бельем, перебрать шкаф – и порядок, можно сдавать. Куклы. С ними что?..»

Положив решить их судьбу позже, он бесшумно попятился из комнаты. Шлепнул ладонью по выключателю. Комната погрузилась во мрак, и одновременно лампочка сухо кашлянула, перегорая.

«Заменить лампочку, – добавил Игорь. – И проветрить. Проветрить основательно. Пахнет здесь… хреново».

Он ведь и раньше заметил этот запах – с порога квартиры? Затхлый, прелый, плесневелый; дух подъезда, просочившийся под входную дверь. Слабый, как вонь изо рта старика, который обращается к тебе с расстояния, но ты все равно улавливаешь.

Были и иные нотки в этой кислой смеси, менее знакомые, нетипичные для норы старого вдовца. У зала они делались заметнее. Игорь брезгливо поджал губы.

Мускусная вонь зверья. Даже спустя полгода, минувшие с отцовых похорон, амбре не выветрилось. Неудивительно – если поверить в правдивость сплетен, если отец на склоне лет занимался тем… чем занимался. Голуби, крысы, кошки. Собаки. Игорь явственно различил песий дух в крепчающем смердеже. Так в фуге слышна фальшивая нота.

Он до последнего не верил слухам, пока не окунулся в эту вонь зверинца. За шесть месяцев в запертой квартире запашок настоялся и превратился в тошнотные миазмы. И так легко поверить в домыслы, когда в квартире ночью ты совсем один.

«Значит, и проблему вони придется решать. Хороший клининг и новый настил для пола. Только и всего».

Бодрясь, Игорь приступил к завершению обхода. Невольно задержал дыхание и включил люстру.

– Ох, сынок… – тяжело покачала седой головой соседка. За десять лет, прошедших со смерти мамы, она постарела, казалось, на все двадцать. «А кто не постарел?» – мрачно спросил себя Игорь, разливая водку в опустевшие рюмашки: свою и теть Варину. Немногие, явившиеся помянуть отца, разошлись, Катя вызвалась довести какого-то отцовского сослуживца до остановки. Откровенной беседе не мешал никто.

– Ох, сынок… – повторила тетя Варя, невидяще глядя на полную маслянистого блеска рюмку. Игорь налил ей по самый край. – Не стоит про такие вещи говорить-то, про покойного-то.

– Расскажи, теть Варь! – молвил Игорь с душой. – Я ж сын.

Сын, который и единожды не навестил старика за десять лет. В глазах соседки Игорю почудился укор. Да, отец был крепок здоровьем – телесно, во всяком случае, – и Игорь беседовал с ним дважды в год по телефону, тридцать первого и в день рождения (сам Светлаков-старший отпрыска поздравлять не удосуживался), и присылал деньги, но, возможно, прояви сын больше внимания к отцу, не случилось бы… того, что случилось.