Самая страшная книга 2024 - Тихонов Дмитрий - Страница 69

Дверь за майоршей закрылась, отсекая Гендоса от его прошлой жизни.

Дежавю – Гендос снова возвращался с шахтерами на автобусе, только теперь и он был перемазан угольной пылью, а глаза его были такими же потухшими. Теперь он знал, что видели эти несчастные рогоносцы, одним из которых он стал.

Дома на всю громкость работал телевизор:

– Благодаря героическим усилиям спасателей всех шахтеров удалось поднять на поверхность. Несмотря на значительные повреждения шахтенных систем, директорат комбината смотрит в будущее с оптимизмом, и предприятие возобновило работу…

«Надька сжалилась, – подумал Гендос. – Сделала телик погромче». Осторожно, чтобы не хлопнула дверь и не скрипнула половица, он зашел в квартиру. Дверь в комнату была закрыта. Голос ведущей давил на уши, Гендос хотел сделать потише, но тут же в мозг тараном вклинились звуки. Внутри все сжалось, как только может сжиматься нутро мужчины, который слышит стоны своей женщины из соседней комнаты. Он налил и тут же, зажмурившись, опрокинул рюмку водки, но жжение не ослабло – лишь усилилось, подогретое алкоголем.

По вечерам он не раз и не два подходил к двери, приникал ухом, слушая хлюпанье, возню и Надькины крики, представлял, как врывается в комнату и стаскивает с любимой женщины чудовищного альфа-самца, но тут же перед глазами вставало то самое лицо, что дети не смели рисовать на асфальте. И он садился обратно на колченогий табурет, делал телевизор погромче, чтобы заглушить звуки, зажимал уши, курил одну за одной и ждал, пока это закончится; пока Надька, наконец, забеременеет – уже не от него. До боли в глазах Гендос пялился на смазливую телеведущую, на архаичную рекламу дурацкого магазина «Панда», на телепомехи, на настроечную таблицу. Лишь бы не оборачиваться к окну, где, подвешенное за нитку, расчекрыженное, болталось в пакетике его, Гендоса, нерожденное дитя.

Оксана Заугольная

Охота на мавок

Жениться Ярош не собирался ни на этот Покров, ни на следующий. Парень он был видный, да и мать давно невестку требовала, только у Яроша и своя голова на плечах имелась не только чтоб кудри носить да щи хлебать. Жену ведь заведешь, так сразу беды посыплются. Мать сейчас вон как просит жениться хоть на косой Катьке или на Милославе, которая до того тоща, что, поди, и пары деток не выносит. Но это пока. А стоит жениться, и начнет пилить и молодуху, и его за компанию. Ярош этого на старших братьях насмотрелся, с него хватило. А потом дети пойдут. Маленькие визжащие комочки. Этого он тоже насмотрелся у братьев. Да и подрастут лягушата, что толку? Все одно работать придется не с утра и до ночи, а с утра и до утра. Так и жизнь вся пролетит, и до сорока если дотянет, будет точь-в-точь как его старик-отец. Злобный и мечтающий найти хоть какое-то место, где можно передохнуть от жены и ее нытья.

Мать Ярош любил, конечно, но то, что она отца в могилу сведет и тот только рад будет глаза сомкнуть и ее не слышать, понимал даже его самый младший сопливый племянник.

Так что нет, хотя девки в деревне были одна другой краше, если не считать Катьку да Славку, сватов засылать Ярош не торопился. Зимой можно было принести хвороста вдовой Лушке или подкинуть сена ее корове, да и погреться с ней на полатях, а летом молодые парни вроде Яроша охотились на мавок, никакой жены для забав не нужно.

Конечно, священник с чужим для этих мест именем, который приезжал к ним из соседнего села, охоту эту не жаловал, но и запрещать не запрещал. Сам понимал, что молодым парням нужно, а так хоть до греха не доводят.

Обычно.

Всем в деревне было известно, что как только мавки начинаются невеститься да на деревья лезть или в поле бегать, так и парни на охоту пойдут. Ну и молодые девки, кто посмелее, тоже в поле убегали в одном исподнем. Мавки соперниц никогда не трогали, а парням какое горе – разве что живую теплую девку обнимать не страшно. А понравится, так и сватов заслать недолго. И всем хорошо, и холодным мавкам, и теплым деревенским. Коли же кто понесет после русальих недель, то тут каждому свое. Кто и женит на себе парня, особливо если отец окажется у девки посуровее: сначала ее выдерет, потом жениха, а к Покрову и за свадебкой можно погулять. А кто и избавится от приплода, уйдет в холодную воду к мавкам. Те или дитя заберут, или же обоих, коли сестрицей им девка приглянется. Ярошу до этого дела никакого не было, чай боги от сестер миловали, да и от приплода тоже. Ну и хорош был Ярош, широкоплеч и силен. Такого не каждый рискнет принуждать прикрыть русалий грех. Разве что кузнец бы мог, но кузнец дочку свою на русалиях после захода солнца со двора не пускал. Красавица Бланка не раз пыталась присоединиться к подругам, устав от того, как перебирает отец в женихах, точно в сору, и тогда неслышные в сумраке тени девушек, сбегающих в поле, сопровождались криками и визгом из кузницы, где Габа не жалел вожжей, вбивая в дочку послушание и смирение.

Вот и этой ночью Ярош выскользнул из дома, хотя мать и требовала выспаться как следует перед работой. Выспаться он успеет еще, а мавки уже вовсю хихикают в поле, да и друзья Яроша, парни помладше, из тех, кого еще не захомутали, уже собираются и двигаются в сторону реки. Ярош прислушался. От кузницы не доносилось криков Бланки, да и двор весь темнел, словно вымер. Неужто передумала в этот раз бежать? Или Габа использовал вожжи, как грозился, и привязал Бланку к полатям?

Впрочем, думал про красивую перестарку – да ей уже минуло осемнадцать зим! – Ярош недолго. Вот околица, а там до поля рукой подать. С деревьев раздавалось хихиканье. Самые горячие головы прямо тут останавливались и карабкались к мавкам. Ярош тоже когда-то был таким же дурачком. Снять хихикающую тварь с дерева невозможно, любиться же среди веток неудобно да колюче. Ярошу хватило пары раз да насмешек старших братьев насчет царапин на лице и спине.

Бегал он хорошо, в поле любую догонит, чем по веткам скакать, он не белка и не мавка! И он шагал вперед, пока не дошел до межи. Тут валялась уже снятая парнями и девками обувка. Мавки отчего-то были без ума от обуви и могли на поле лишить и ее, да и жизни тогда уж. Ярош усмехнулся, чувствуя себя тертым калачом. Он до поля шел босиком. Все лучше, чем путаться в полутьмах, выбирая свои поршни[3] меж прочих.

Постоял мгновение, прислушиваясь к смеху, вскрикам и шорохам, и наконец шагнул на поле, позволяя высокой ржи сомкнуться за спиной.

– Шурх! – пронеслась мимо тень. Ярош легко угадал по этой скорости мавку, но вдогонку не бросился. Самые свежие мавки робко похихикивали в середке поля, туда Ярош и собирался. Мимо пронесся тяжелый Броня, старый товарищ, которому тоже пора было бы привести в дом на Покров невесту, да только девки от него вертали нос, даже кос на середину лета пощупать не давали, не то что поймать на русалиях. Броне везло, если удавалось поймать хоть какую молодую неопытную мавку. Порой он оставался на поле и утром, что уж совсем не одобрялось. Приходил домой сонный, бледный и счастливый.

Ярош один знал почему, Бронислав не удержался, похвастал укусами на теле, даже на совсем непотребных местах. Мертвые девки не довольствовались объятиями Брони и пили его живую кровь. Гадость какая! С тех пор Ярош отдалился от друга, а коли приходилось куда-то вместе ходить, то плевал поперед себя и на ладони – чтоб не прилипла никакая зараза.

За этими мыслями Ярош наконец дошел до сердцевины поля и замер, выслушивая добычу. Откуда раздастся хихиканье? Хвать! И только удалось скользнуть по холодной чуть влажной коже. Неудача! Ну да ничего, ночь только началась! Азарт охотника уже проснулся, кровь закипела, и Ярош чуть присел, чтобы не возвышаться над рожью. Одно поле всегда отдавалось мавкам на забаву, и молодым деревенским, значит, тоже. Но сколько бы ни топтали рожь или ячмень в своих забавах мавки, росла она после этого только гуще и урожай давала самый богатый. Жаль, что гуляли они лишь на одном поле, хорошо хоть всегда на разных.