Самая страшная книга 2024 - Тихонов Дмитрий - Страница 125

– Челюсть ставлю, Митяй! – Торг щелкнул по переднему зубу. – Слово пацана! Мне ребята из Сочей рассказывали. Серьезные парни, у папки с ними дела были. Ну не будут такие брехать.

– А сам-то жевать пробовал?

– В том и беда, что нет. Был у них, ну, в Сочи, случай. Один мальчик, отличник и чемпион по плаванию, на спор жевал, значить, десять минут. То есть когда она уже с разными вкусами. И сошел с ума, вот прям спятил! У них на улице Ленина стоял грузовик с растопленным асфальтом, и пацан прямо в него сиганул, поплыл и так там и застыл. Этот кусок потом и положили на землю с пацаном, прикинь. Мне ребята обещали показать, но не успели, значить.

Я представил себе картину: лежит на улице Ленина в Сочи асфальт, а в нем мальчишка впечатавшийся. Подумалось, как грустно, наверное, его родителям. Ходят, может, на работу и каждый день видят. Как в Помпеях после вулкана или как отпечатки на стенах в Хиросиме. На душе стало тоскливо.

– И сразу жвачку эту у них запретили, – продолжал Торг. – Прямо милиция ходила по киоскам и сжигала блоки! Ни у кого не осталось. И привезти уже никак – это тебе не из Польши, даже, значить, не из Америки. Это Африка, так-то.

– Дела-а-а…

– Ага. Так я, значить, к чему все это. – Торг победно зыркнул на меня. – Я вчера только приехал, а сегодня уже разузнал, что на Есенина есть «Кись-бом»!

– Как это?

– Ага! Батька мне сказал, киоск есть, там столько жвачек, и «Кись-бом» он там видел. Говорит, я, значить, Мишаня, куплю тебе хоть целый блок. Но он… по делам в Москву уехал на две недели. И я вот, Митяй, что думаю…

Я зашел домой. Мама хлопотала на кухне, приятно пахло чем-то жареным. Отец сидел на диване, закинув ноги на табурет, и читал газету. На передней странице были фотографии танков.

– Ну-с, Митро Митрович, чего удумали? – Папа выглянул из-за газеты и улыбнулся. – Последний день вашему брату жуировать.

– Чего, па? Ну, мы с Мишкой пойдем погулять по городу.

– Давайте-давайте, стрекулисты. Но чтобы до темноты дома, усек? Завтра, граф, вас ждут великие дела.

Я кисло улыбнулся и кивнул.

– Осторожнее там! – донесся с кухни мамин крик. – По стройкам не лазьте, костры не жгите, с чужими не говорите и в машины не садитесь!

– Слыхал? Топай, впитывай последнее летнее солнышко. – Папа вновь закрылся газетой.

Я бросил взгляд на недочитанную книгу про индейца Оцеолу, вышел в коридор, зашнуровал шнурки на полуразвалившихся грязно-белых кроссовках и тихонечко затворил дверь.

Кроссовки Торга были не чета моим: ярко-красные «адидасы», новенькие, как будто из космической пластмассы, со снежно-белыми шнурками.

– Я тут, значить, карту набросал. – Торг протянул мне разрисованную фломастером бумажку. И от одного взгляда на нее у меня задрожали поджилки. Среди случайно разбросанных по «карте» елочек, человечков и домиков угрожающе кривились надписи – названия районов, которые нам предстояло пересечь. Пентагон, Дербеневка, Тигуля, Буханка, Лапшак…

– Не ссы, Митяй! Последний день лета, приключение! А жвачек-то сколько добудем, и сами обжуемся, и меняться с пацанами будем. Ты, значить, представляешь, чего можно за такой вкладыш с голой бабой выменять?

– Доехать бы…

– Так это из центра надо и с пересадками. Зато обратно на междугороднем вернемся. И опять же, Митяй, приключение! Ты, значить, определись, то тебе от скуки тошно, то мя-мя-мя, доехать… Не очкуй. Я весь Сочи пешком исходил!

Мы шли, и все было прекрасно. Настроение улучшилось, пение птиц не раздражало, деревья весело шелестели вслед, улыбались мамочки с колясками. Две симпатичные девчонки – одна в джинсовом комбинезоне, другая с большим синим бантом – дружелюбно нам помахали.

Торг травил байки про Сочи, я слушал вполуха, размышлял об индейцах и кораблекрушениях и, следуя совету папы, всем телом впитывал последние лучи летнего солнышка.

Мы миновали двор с качелями – двухместным ржавым корабликом на цепях. На нем мы обычно обсуждали фильмы из видеосалона. Торг вечно пытался сделать «солнышко», но ничего не получалось. Прошли двор с еще одними любимыми качелями – перекладиной на шарнире, с сиденьями на противоположных концах. Сюда мы ходили после школы, болтали про одноклассниц и подправляли Торгу лезвием двойки в дневнике. Однажды мы качались так долго, что Торга стошнило.

Здесь-то и был фронтир, за которым начиналась неизученная земля: враждебные дворы, чужие законы. Но Торг меня приободрил. Тридцать первого августа, заявил он, даже самых отъявленных бандюков мамаши собирают в школу, наглаживают форму, с годовым запасом всыпают ремня, словом, им не до разбоя.

На стенах, на будках таксофонов, на киосках и гаражах нам все чаще стала попадаться надпись «КРОЛИКА КОРМИ». Ровными большими буквами, в две строчки – иногда мелом, а иногда и краской. Мне представлялось, что это огромный голодный кролик скачет ночами по городу и оставляет напоминания нерадивому хозяину.

Торг вдруг остановился, принюхался и вцепился мне в рукав:

– Стой, Митяй!

– А? Что? – Я все еще размышлял об огромном кролике, представлял, как он стоит в магазине, желая купить морковку, но, когда очередь доходит, продавщица злобно ставит табличку «С животными не обслуживаем», и голодный кролик с печальными глазами уходит на улицу, чтобы снова и снова писать на стенах напоминания хозяину.

– Почуял? – прошептал Торг и ткнул пальцем в высокого мужика в костюме.

– Да чего?

– Мертвецами, значить, пахнуло, вот чего!

– Торг, ты сдурел?! Какими мертвецами-то? Похоронами, что ли?

– Ничего-то ты, Митяй, не знаешь! Есть люди такие, которые прыскают на себя духи из мертвецов. Очень страшные люди. Если видишь такого, сразу беги. Они, значить, обычно вроде нормальных, но прямо воняют трупами.

– И где это они такие духи берут?

– А я почем знаю? Чикатило, небось, таким пах. Детей, может, варил и потом в пузырьки от одеколона наливал. И вот от этого мужика так пахло.

– А может, он просто пернул?

Торг вытаращил на меня глаза, пару раз моргнул, а потом как захохотал! Через мгновение и я уже корчился в судорогах от смеха.

– Пернул! Мужик, з-з-значить, пернул! – рыдал Торг.

– И Чикатило пердел!

– Они вместе пердели, а-а-а! – Я упал на землю, не в силах перестать ржать.

– Чё, пацаны, смешно? – донесся откуда-то сверху спокойный голос.

Я с трудом разлепил мокрые от слез глаза, продышался и увидел, что над нами возвышается чернявый парень со спичкой в зубах. Рядом околачивались четверо ребят поменьше.

Веселье сняло как рукой.

– Привет, пацаны. – Я встал.

– Да ты сиди, сиди. – Меня толкнули обратно на землю. – Вы откуда будете? Чё, в гости зашли?

Со всех сторон загалдели:

– А чё такие дерзкие? А кого знаете? Не с Буханки ли, часом? Не с Пентагона? Вы кто по жизни?

Я много раз слышал похожие истории, хотя и сам в них не попадал. И хорошо знал, чем они кончаются.

«Дурацкий Торг! – подумал злобно. – Тридцать первого августа мамаши гладят бандюкам костюмы, мертвецами ему пахнет, жвачки эти его! Нет бы сидел дома, читал про индейца. А сейчас мне накостыляют, руку сломают или вообще башку пробьют!» Драться я не любил и не умел, хотя частенько воображал себя героем боевика, который эффектными приемчиками раскидывает подонков.

– Вот это, значить, у тебя кроссы! Огонь, а не кроссы, – услышал вдруг я Торга. Посмотрел на обувь чернявого – какая-то стоптанная дрянь – и ничего не понял.

– Ну, типа. Фирма, – ответил, почему-то смутившись, чернявый.

– Махнемся, значить?

– На твои-то? Ну… Черт, можно, да. Чего не махнуться.

Через несколько минут мы сидели на дворовой лавочке, чернявый с удовольствием рассматривал на своих ногах ярко-красные «адидасы».

– Нормальные вы пацаны, не то что черти с Буханки. Мы, Лапшак, с вашим районом не особо воюем, – дружелюбно объяснял мне рыжий паренек с цветущим фингалом под глазом.