Лже-Нерон - Фейхтвангер Лион - Страница 88

   Но тут царь кончил свою речь, слово было за Нероном.

   "Я не знаю, - так строил он мысленно свою речь, - как обратиться мне  к тебе, блистательный. Сказать ли мне: из праха смиренно возносится  к  тебе мой голос, о сын богов? Или я смею еще сказать: склони ко мне ухо твое,  о брат мой?"

   Это было хорошее вступление, и он отлично заучил  смущенную  улыбку,  с которой следовало произнести  эти  первые  фразы.  В  эффекте  можно  быть уверенным, нужно только сосредоточиться, и сейчас он начнет.

   - Я не знаю, - произнес он. Но что это? Кто сказал эти слова?  Он?  Его ли это горло, из которого выходит хриплый шепот, затерявшийся  в  огромном тронном зале раньше, чем его услышал ближайший сосед? Он откашлялся, начал вторично, охваченный паническим страхом.

   - Я не знаю, - сказал он. Но это было  еще  хуже,  чем  в  первый  раз, сплошное нечленораздельное урчание. Артабан затих на своем троне,  слушая, вежливо ожидая. Царедворцы переглядывались, встревоженные. В третий раз он начал:

   - Я не знаю. - Ни одного  внятного  звука  не  было,  одно  безобразное кудахтанье.

   Он стоял, как человек, вокруг которого все рушится. В сердце и в голове звучала  приготовленная  несравненная  речь.  Он  знал,  если  бы  он  мог произнести ее, все эти враждебные лица вокруг засветились бы, сердце этого холодного, занятого политикой царя, сердца всех парфян  устремились  бы  к нему, весь народ парфянский взялся бы за оружие, чтобы  защитить  его.  За все сорок пять лет его жизни всего два раза голос изменил  ему,  и  именно сегодняшний день, именно этот решающий час избрали  боги,  чтобы  наказать его хрипотой, погубить его. В одно мгновение  он  из  римского  императора превратился в последнего, самого жалкого и смешного из смертных.

   Он стоял, облаченный в  царские  одежды.  Но  под  этими  одеждами  был бедный, преследуемый римскими властями, дрожащий всем телом Теренций. И на лице человека на троне и на лицах священнослужителей и сановников он читал то, что, как надоедливое насекомое, жужжало у него в голове:

17. ТРЕХГЛАВЫЙ ПЕС

   Артабан вырядил  поезд,  который  по  его  приказу  доставил  Нерона  к границе, чрезвычайно пышно, точно ехал какой-нибудь князь, а не пленник  в сопровождении  конвоя.  Граница,  где  он  был  передан  римским  властям, расположена была на небольшой возвышенности,  и  отсюда,  с  предпоследней вершины  своего  существования,  пока  римские   чиновники   писали   акт, подтверждающий сдачу его им на руки, он смотрел  на  расстилавшийся  внизу Евфрат, который недавно еще был его рекой, и на город, который меньше, чем год тому назад, восторженно встречал его.

   Губернатор Руф Атил не был жесток, но он считал необходимым глубочайшим образом унизить Теренция, чтобы никому не могло  прийти  в  голову:  а  не Нерон ли это все-таки? Поэтому с Теренция тотчас же и  на  глазах  у  всех сорвали пышные одежды, надели ему кандалы на руки и на ноги, повели его  в грязных  отрепьях  самой  длинной  дорогой  по  улицам   города,   который забрасывал его насмешками и грязью, провожал плевками, и бросили, наконец, в подвалы крепости.

   В этот день Теренций был еще  довольно  представителен  с  виду,  между пятнами грязи просвечивала еще его блекло-розовая кожа. Широкое лицо  пока еще было гладким и более  или  менее  тщательно  выбритым,  многочисленные тумаки и щипки еще не испортили тщательно завитых и припомаженных  лучшими маслами, зачесанных на лоб локонов. Все происшедшее  повергло  его  прежде всего в безмерное изумление и испуг. Дыра, в  которую  его  бросили,  была сырая, темная, кишмя кишела крысами. И все же он уснул после этого полного волнений дня, и, несомненно, эту первую ночь в неволе он провел лучше той, когда убили Нерона, или той, когда он лежал в храме Тараты, или той, когда он очутился в доме Иоанна.

   Наутро  к  нему  присоединили  второго  пленника,  также  в   отрепьях, оборванного, худого, в рубцах и кровоподтеках -  Кнопса.  Маллук  наконец, после долгих переговоров, выдал его, но его путь до  римской  границы  был менее  приятен,  чем  путь  Теренция.  Конвоиры  со  злым  умыслом  близко подпускали толпу, и Кнопс прибыл на римскую границу в сильно  растерзанном виде. Его держали на скудном пайке, он страдал от голода, ныли  раны;  все же он не был особенно подавлен. Еще до того, как его увезли из Эдессы,  он узнал из надежных источников, что Иалта  благополучно  бежала  из  города. Правда, это было все, что ему удалось узнать. Иалте давно  уже  полагалось родить, но он не получил весточки  об  этом.  Самое  важное,  однако,  она успела скрыться от этой сволочи. Маленький Клавдий Кнопс, наверное,  давно уже увидел свет, и живется ему, безусловно, неплохо. Папаша Горион  знает, куда Кнопс рассовал свои деньги, а Горион не  из  тех  людей,  которые  не сумели бы эти деньги выудить. Голодным и холодным его сыночек, конечно, не будет, он будет защищен хорошим панцирем из золота. Его маленький  Клавдий Кнопс пойдет в него, он поднимется  высоко,  выше  креста,  который  будет последней вершиной его, Кнопса, жизни; сын  его  наплодит  новых  Кнопсов, людей его породы, хитрых, изворотливых, настойчивых, способных строить  на глупости других свое благополучие. Кнопс не был храбрецом, он трепетал  от страха перед тем, что ему предстояло. Но сознание, что все совершенное  им и все предстоящие страдания - все это для блага его маленького  наследника и  сына,  следовательно  -  для  цели  благородной,  придавало  ему  силы, поддерживало в нем живость и склонность к быстрым злым остротам.

   В полумраке подземелья он узнал своего бывшего господина  и  императора раньше, чем тот его. Он дотащился в своих цепях до Теренция, оглядел  его, ощупал, насколько позволяли цепи, установил:

   - Ну, Рыжая бородушка, с вами дело еще не так плохо.  На  вас,  видимо, еще кое-что осталось. Телом вы пока еще не очень сдали. Но, боюсь, надолго вам свои приятные формы сохранить не удастся. Много вам еще всякой всячины предстоит. И в конце  концов  ваши  объемистые  телеса  вам  дорого  будут стоить. Привяжут ли вас к кресту или пригвоздят - жирному труднее  висеть, чем сухопарому. Жирному больше достается. Правда, у жирного нервы крепче.

   Он ткнул Теренция в живот своими цепями. Он питал ужасную злобу к этому человеку, которому  так  неслыханно  повезло  и  который  своим  идиотским бегством погубил и себя и своих товарищей.

   Теренций не ответил. Он страдал, правда, от голода, но  еще  больше  от отсутствия ванны  и  парикмахера.  Однако  "ореол"  его  не  покинул.  Он, Теренций, высоко взлетел после первого своего падения, из пещер подземного города в пустыне он был снова вознесен на прежнюю высоту, переживет  он  и это падение. Грубая  реальность  близкого  конца,  глянувшая  на  него  из резких, пискливых слов Кнопса, тотчас же преобразилась в  его  сознании  в нечто более высокое. Он видел себя пригвожденным к кресту  не  как  низкий предатель родины, а  как  герой  трагедии,  герой,  которого  сама  судьба избрала своим врагом. И речи Кнопса не могли уязвить его.

   Еще через день в подземелье ввели третьего  гостя.  Но  капитан  Требон вошел  иначе,  чем  Кнопс,  -  он  вошел  незакованный,  статный,  чистый, упитанный и по-прежнему полный жесткого юмора. Он  держал  в  своих  руках Эдесскую цитадель до последней минуты. В сущности, он должен был бы, когда его взяли в плен, броситься на меч. Но капитан Требон считал,  что  он  не раз доказал свою храбрость и что, хотя  офицер  должен  быть  героем,  это отнюдь не обязывает его исповедовать глупый стоицизм. Он и не  помышлял  о том, чтобы в угоду злому гению подохнуть  раньше  положенного  срока.  Ему приходилось видеть в своей жизни удивительнейшие капризы судьбы, сражения, когда, казалось, все неизбежно  шло  к  гибели  и  вдруг  чудесный  оборот событий в последнюю минуту приносил спасение. Тот не настоящий солдат, кто не верит в свое счастье; без этой веры ни один солдат не пошел бы в бой.