Лотта Ленья. В окружении гениев - Найс Ева - Страница 23

— Если сейчас прогоните нас со сцены, то я уйду и никогда не вернусь! — кричит Брехт. — Вы думаете, речь идет о мелочах, когда я спрашиваю о лошади? Все вопросы, которые мы здесь решаем, очень важны и для постановки, и для будущего театра.

Вайль швыряет ноты в угол.

— С меня хватит, я ухожу.

— И на меня больше не рассчитывайте. Ни шагу в этот театр! — кричит Кас.

— Прекрасно, подтвердите мне это письменно? — шипит Ауфрихт.

Лотта послушала бы, чем все кончится, но, к сожалению, уборщицы прогоняют уставших актеров с мест в зрительском зале. Одно дело — играть пьесу, другое — хорошенько подмести театр.

Когда начинается спектакль, все оставшиеся почему-то как один оказались на месте. И как-то появилась на сцене деревянная лошадка, в которую Брехт и Вайль просто влюбились. В самой первой сцене выходит почти весь ансамбль актеров, но на заднем плане, пока Паульзен самодовольно расхаживает по деревянным доскам под мелодию монотонной шарманки. «У акулы зубы-клинья...»

Брехт снова был прав. Эффект этого выхода потому такой грандиозный, что Паульзен ничего об этом не знает. В финале сцены Лотта даже прошипела:

— Это был Мэкки-нож.

Когда становится темно, Лотта пытается вглядеться в лица зрителей. Ни шороха. Не очень-то хороший знак, но это может означать, что они еще не разобрались, а то сразу бы зазвучали первые свистки.

Перед выходом Лотта бросает взгляд на Ауфрихта, который делит ложу с Куртом и Брехтом. Ауфрихт сидит мешком, уткнувшись лицом в перила перед собой. Неужели это провал? Кто посещает театр на Шиффбауэрдамм, избегает классическую оперу. Сюда приходят простые люди, которым Брехт «заглядывал в рот» [6], чтобы написать пьесу. Узнаю́т ли они себя? И понимают ли, что этот Лондон олицетворяет переулки всех больших городов? Смысл не в том, чтобы просто их показать. Они заставляют увидеть, что, когда положение становится серьезным, все, и даже люди из высшего общества, не стесняются действовать по правилами уголовного мира.

После второй и третьей сцены в зале все еще тишина. Что ж, им это не нравится. «Закрывай глаза и иди», — говорит себе Лотта. Она все равно выложится целиком. Половину отыграли. Вот уже коррумпированный полицейский Тигр Браун обменивается с бандитом Мэкхитом старыми военными байками. Актеры берут друг друга под руку и громко маршируют солдатский марш, хотя отчаяние Паульзена от отсутствия реакции публики очевидно.

Желтая, лиловая,

Черного окраса

Попадется раса,

Из нее мы сделаем бифштекс.

Трам-там [7].

И в этот момент что-то в зале меняется. Сначала это только цокот и рокот, потом шепот и гогот, наконец топот и грохот. Люди вскакивают и подпевают. И с этой минуты они хотят все больше и больше. Теперь ясно: они все поняли. Вот это настоящее счастье. Если чужую расу собираются превратить в бифштекс, в этом они с удовольствием примут участие, с удивлением отмечает Лотта. Видно, что они не так воспринимают текст, как хотелось Брехту. О морали задумываться не хотят, приятнее быть таким же, как умный жадный гангстер. С другой стороны, это лучшее, что могло сегодня с ними случиться — громкое ликование не стихало. Оба героя на сцене на мгновение застывают и выжидающе смотрят на Ауфрихта, чтобы понять, как поступить. Тот уже поднял голову. Лотта представляет, как он улыбается, отдавая распоряжение:

— Da capo.

И песня поется с самого начала.

И Джонни умер, и Джимми нет,

И без вести сгинул бедняга Джорджи.

Но у крови по-прежнему тот же цвет

И порядок вербовки тот же!

После этого все волнения уходят. И танго-баллада Лотты неожиданно срывает громкие аплодисменты, которые уносят ее со сцены как на крыльях.

В короткой паузе за сценой она, смеясь, обмахивает себя и других сложенными, как веер, нотными листами.

Громкий крик заставляет всех собраться. Веер падает из рук Лотты. Курт! Случилось, наверное, что-то ужасное. Никогда она еще не слышала, чтобы муж так кричал. Лотта срывается с места и даже не заботится о том, что платье порвется от ее широких шагов. Это недалеко. Прямо за дверью в коридоре он стоит и ругается с Брехтом и Ауфрихтом, но физически вроде невредим. Лотта вздыхает с облегчением.

— Что вы ругаетесь? Все идет замечательно.

Мужчины тут же замолкают и смущенно смотрят на нее. Они говорили обо мне.

— У тебя порвалось платье, малышка, — сухо замечает Брехт.

— Ах, еще один разрез на потрёпанном платье проститутки никто не заметит. Хуже другое — мне показалось, что моего мужа зарезали.

Курт берет ее руки в свои.

— Лотта, ты сегодня больше не выйдешь на сцену. Я им уже сказал.

— Ты о чем? Тебе плохо?

Ей осталось всего-то несколько раз выйти на сцену без реплик, и она хочет насладиться этим вечером до конца. Лотта уже пережила болезненный удар, когда сегодня утром ее лишили «Песни о Соломоне», потому что посчитали, что она слишком растягивает произведение. Это была прекрасная песня.

— Ты спрашиваешь, плохо ли мне? Мерзкое свинство, банда хряков. Это же невозможно! Твоего имени нет в программке. Я не для того боролся за свое имя, чтобы убрали твое.

Постепенно до Лотты доходит, чтó произошло. Курт приложил немало усилий, чтобы называться соавтором пьесы. Все остальное поставило бы его вклад и значение музыки в спектакле под сомнение. Он опасался, что в противном случае она будет восприниматься не как самостоятельное, равносильное слову искусство, а как простое музыкальное сопровождение. Брехт же, напротив, был бы рад приравнять ее к хламу. Хотя Лотта и не верит, что именно поэтому кто-то специально вычеркнул ее имя из списков, но чувствует себя немного оскорбленной. Однако ее стремление вернуться на сцену сильнее.

— Ну это просто описка, Курт.

Ауфрихт дотрагивается до ее руки.

— Мы сами не можем понять, в чем дело. В типографии что-то случилось.

Брехт кивает в подтверждение.

Лотта, которая верит им, ищет возможность снова выйти на сцену, не компрометируя Курта.

— Мне надо кое-что обсудить с мужем.

Она берет Курта под руку и идет с ним в дальний угол, чтобы поговорить наедине.

— Ах, Курт, дорогой, — мягко произносит она. — Эти вещи мне не очень важны. Мы ведь оба знаем, что я — Дженни, какое нам дело до остального?

Он с сомнением смотрит на нее.

— Такого небрежного отношения я допустить не могу. Они оскорбляют нас обоих. Я не могу играть им на руку, отступив сейчас.

— Но, Курт, ты так много работал над пьесой. Я была с тобой все это время и полностью тебя понимаю. Разве не было бы правильно, если бы я была на сцене, представляя твое дело?

— Звучит красиво, когда ты говоришь…

Лотта быстро подносит указательный палец к губам.

— Настаивай до последнего, чтобы они вписали мое имя в программку и, как минимум, наклеили на афишу. Если ты проявишь великодушие, это не истолкуют как слабость.

— Я так и сделаю, если хочешь.

Видно, что он недоволен этим решением. Но все-таки идет к тем двоим и объясняет:

— Ленья достаточно добра, чтобы не заметить вашей ошибки, если недосмотр будет исправлен как можно скорее.

Уголком глаз Лотта ловит подмигивание Брехта.

Она понимает, конечно, что он хочет сказать ей: «Молодец, Ленья, девочка».

Ауфрихт старается улыбнуться.

— Спасибо, Курт. Я сейчас же позвоню в редакцию и сообщу имя вашей жены. Утром мы уже напечатаем новые программки. Обещаю, что мы сделаем все, чтобы имя Лотты Леньи отныне никогда не было забыто.