Переиграть Афродиту (СИ) - Самтенко Мария - Страница 36

Зато у Геры все прекрасно укладывалось — она одобрительно подмигнула — и сообщила, что Амфитриту оставили на попечение Деметры.

— Ареса уже побили до нас? — осведомилась она.

— Да, кстати, а что это он в штанах? — спохватилась Персефона. — Он что, решил варваром нарядиться?

Аид неопределенно пожал плечами по поводу штанов, предположив, что Неистовому было скучно и холодно сторожить его, Аида, на голом мраморном полу, и он решил поэкспериментировать с ношением варварской одежды.

— Что самое обидное, я его почти и не бил, — посетовал он. — Хотя следовало бы, как минимум из-за тебя, — он кивнул в сторону Персефоны. — Просто когда я очнулся, он решил меня пнуть. Я схватил его за ногу, дернул, он упал и ударился головой об пол. До сих пор лежит без сознания. Наверно, сотрясение…

— Да было бы чему, — отмахнулась Геката, прощупывающая пульс Неистового. — Очнется. А вот ты, Владыка, выглядишь нездорово.

Глава 28. Аид

Да, он выглядел нездорово, а чувствовал себя так, будто неделю не спал (а, впрочем, блуждание по сознанию Персефоны и правда едва ли можно назвать сном), и еще у него явно брали кровь — запястье было надрезано. Рана закрылась, но, судя по количеству ихора на одежде, произошло это далеко не сразу.

Но это была ерунда, потому, что Персефона уже не лежала без памяти, как неделю назад, и не отмахивалась от какой-то зубастой твари, выдающей себя за ее сына (он даже запомнил имя — Загрей), как в том бредовом сне, а все остальное он мог пережить. И пусть Афродита уже набрала крови для своего ритуала, и его братьев неизвестно где держат, а еще где-то носит Макарию, все это — мелочи, вовсе не заслуживающие того, чтобы из-за них расстраиваться. И с самой Концепцией они тоже сейчас разберутся — вот, Артемида уже вводит в курс дела.

— … поэтому ты должен перестать быть Владыкой, — сообщила она, кратко пересказав суть Концепции. — Тогда зелье Афродиты потеряет свою силу.

— И как ты это себе представляешь? — уточнила Персефона, которая стояла, прислонившись спиной к дверном косяку и сложив руки на груди. — По-твоему, Аид должен бегать и орать, что ненавидит Подземный мир?

Аид фыркнул и потыкал Ареса носком сапога. Тот не шевелился. В таком беспомощном виде Неистовый совершено не вызывал желания мстить, хотя стоило бы.

Видит Ананка, стоило бы.

— Ну, или тогда ты, дядя, должен избавиться от последней частички смертности и снова стать богом, целиком и полностью, — заявила тем временем Артемида.

— А разве… — начала Геката, и тут же замолчала.

— Когда Афина брала у тебя кровь, она, конечно, ругалась, что это почти стопроцентный ихор, но все же какая-то частичка смертности у тебя остается, — произнесла Артемида. — От нее, смертности, так легко не отделаться. Так вот, Афродита считает, что бессмертный может стать смертным, если полюбит смертного больше жизни. Наоборот, думаю, тоже работает.

— Полюбит смертного больше жизни, — повторила Персефона, словно пробуя эту фразу на вкус. И вкус у фразы, если судить по выражению ее лица, был не очень.

Да, пожалуй, Аид был с ней согласен. Не с Артемидой, а с Персефоной. Идея Артемиды казалась довольно правдоподобной — могла казаться тому, кто никогда и не любил по-настоящему. Кому-то вроде вечной девственницы, встречающей каждого мужчину копьем и мечом. Но не тому, кто имел хоть какое-то представление о любви. Кто, скажем так, имел возможность на собственной шкуре прочувствовать, что это.

— Да ну, этот бред может придумать только богиня Любви, — заявила Гера. — Да будь оно так, мой дорогой Зевс метался бы из бессмертия в смертность по три раза в неделю!

— Речь идет не об обычной влюбленности, как у отца, а о…

— Возможно, вас это удивит, — прищурилась Гера, — но я знаю своего мужа много столетий, и очень хорошо представляю, как он влюбляется. Вы можете мне не верить, но у него каждый раз та самая любовь, которая больше жизни. Да стала бы я ревновать, если бы дело было в обычных интрижках!

Артемида замолчала; зато подала голос Геката:

— Думаю, ты просто должен захотеть стать смертным, — сказала Трехтелая. — Позвать к себе смертность. Сделать ее частью себя. Так ведь, Владыка?

Аид хотел кивнуть в знак согласия, но вместо этого застыл, вспоминая.

Когда-то давно, тысячу лет назад, он ухитрился стать смертным. Он полюбил смертную нимфу, он звал к себе смертность, хотел сделать ее частью себя — но вовсе не для того, чтобы быть вместе с любимой. В конце концов, другие боги умели даровать бессмертие, чем он хуже?

О нет. Все было не так. И дело было вовсе не в Левке — хотя, пожалуй, пророчество о ее гибели послужило катализатором.

Тогда он просто хотел убить мойр.

— Ананка!..

Шепот отражается от голых стен гинекея, возвращается к нему тихим эхом: Ананка, Ананка. С серпа в опущенной руке капает кровь.

Он подходит к огромному, в два человеческих роста, зеркал, вглядывается в отражение. Человек в заляпанных кровью одеждах, три разрубленных на куски тела — все не то. Ему нужна та, что стояла у него за плечом.

— Где ты, Ананка? Ты тоже должна лежать тут!

Ананки тут нет, она сбежала, спасаясь от небытия, и он понимает это — разворачивается и уходит. Потом возвращается, отрубает головы мойрам, берет их с собой — сбросить в Тартар. Отдать отцу.

Серп Крона поет в опущенной руке, он сегодня вдоволь напился… всякого.

Ихора бессмертных мойр.

Ихора бессмертного бога.

И еще — крови смертного.

Сначала Аид не смог убить мойр — их не брал серп. Пожалуй, они были не просто бессмертными, они были самой основой той реальности, и серпа для них было мало.

Тогда он пожелал стать смертным — нет, даже не так, тогда он отчаянно пожелал умереть. Тогда, думал он, пророчество, сулящее гибель Левке, потеряет свою силу, и любимая будет спасена.

Он поднял серп — он знал, что это оружие способно убить бессмертного — и перерезал себе горло, и умер, истек ихором на деревянном полу. В тот миг, когда его сердце остановилось, ихор стал кровью, и Аид превратился в смертного. В мгновение ока зажила страшная рана, и он — уже не бог, а смертный воин — снова поднял серп.

И мойры, смеявшиеся, пока он захлебывался собственным ихором, не сумели его остановить.

— Кажется, я знаю, что нужно делать, — сказал Аид. — Для этого нужно не просто желать стать бессмертным — для этого нужно умереть.

На него посмотрели, как на ненормального. Поначалу. Потом Гера с Гекатой принялись вспоминать, как боги даруют бессмертие, и вспомнили, что его даруют либо уже после смерти, оживляя тень, либо кормят «подопытного» (так выразилась Геката) нектаром и амброзией, от чего он, опять-таки, умирает, а потом оживает и становится бессмертным. И, значит, эту частичку смертности, на которую так рассчитывает Афродита, можно убить, лишь убив самого Аида. Причем, по мнению, опять же, Гекаты, ему не следует рисковать и браться за дело самостоятельно — еще не факт, поможет ли суицид избавиться от остатков смертности, или, наоборот — от всей имеющейся божественности.

— Вот именно, главное, не убить все остальное, — мрачно сказала Персефона, складывая руки на груди.

Аид вспомнил, как она стояла на коленях у тела Ареса, молча и неподвижно, и ему стало не по себе.

— Тебе незачем на это смотреть, — мягко сказал он. — Может, ты пока выйдешь?

— Я не собираюсь никуда выходить, — отрезала Персефона. — Я хочу быть с тобой на тот случай, если ты вдруг решишь умереть.

Аид глубоко вздохнул, материализовал саблю и протянул ее Гекате.

— Владыка, прости, но добровольно я за это не возьмусь, — покачала головами Трехтелая. — Я никогда себе не прощу… если вдруг. Если у нас нет других рабочих вариантов, предлагаю бросать жребий. Втроем — я, Гера, Артемида.

— А, может, попросим Ареса? — предложила Царица цариц, тоже не слишком вдохновленная открывшимися перспективами. — Его не жалко. Да и вообще, если ты вдруг умрешь насовсем, он только обрадуется. Пообещаем ему амнистию…