Предание Темных - Доуз Кейси - Страница 37

Однако, вскоре Сафие расслабляется, и Момпен даже удается к концу часа завоевать ее расположение. Однако, едва это происходит, Лале приходится прекратить работу. Набросок слишком блеклый и неясный, но зато по нему у Лале теперь есть возможность работать и без присутствия Сафие.

– Готово – заявляет она – после уроков я вернусь сюда и продолжу.

* * *

Когда Лале заходит в класс, большинство учеников уже на местах, но Ходжама Мустафы пока нет. Невольно она замечает чью-то взметнувшуюся руку. Аслан, сидящий в дальнем углу, тут же махает, едва видит свою лучшую подругу. Скорее по привычке, он кивает на пустое место рядом с собой.

И Лале уже делает шаг, как замирает.

Да, конечно, она всегда уже много-много лет садится рядом с Асланом. И это положение вещей ничто не может изменить, кроме разве что..

Она бросает короткий взгляд в противоположный угол. Там, так же одиноко, зарывшись в книгу и мрачно насупившись, будто желая страницами отгородить себя от видимости в окружающем мире, сидит Влад. Он отнюдь не машет, не приглашает – да что там, даже не смотрит на вошедшую Лале. Однако,

(..и я надеюсь, что величины твоего сердца хватит и на юного влада, и вы продолжите ладить и дальше.. в пределах разумного.. )

(..видишь ли, нам крайне необходимо, чтобы именно этот юноша изменил свои взгляды, увидел возможность и желание посягнуть на верность османской империи, поскольку сейчас в..)

она мучается сомнениями. Лале так и не поняла, зачем дяде Мураду понадобилось, чтобы Влад чувствовал себя здесь уютно, но объяснений и не требовалось, когда речь шла о просьбе султана. Она просто бралась и исполнялась безоговорочно, с полной отдачей.

Еще раз печально глянув в сторону лучезарно улыбающегося Аслана, Лале опускает взгляд и подходит к парте Влада. Даже когда она садится рядом, юноша и бровью не ведет. Зато вот краем глаза она видит, как улыбка Аслана медленно стягивается, угасает, а после на лице проступает обвиняющее непонимание. Она ждет, что друг, скорее всего, подойдет и спросит в чем дело, но он лишь как-то странно глядит и отворачивается.

Выждав паузу и поняв, что от Влада она приветствия не дождется, Лале неохотно заговаривает сама:

– Здравствуйте, как ваши дела?

– Нормально.

Он бросает на нее короткий взгляд поверх книги, а после вновь возвращается к чтению, будто не найдя здесь ничего примечательного, что стоило бы его внимания.

Лале насупливается и уже хочет упрекнуть его в невоспитанности – так как, в любом случае, не мешало бы поздороваться в ответ, как класс разрывает громогласный голос Мехмеда, который теперь стал распаляться еще громче:

– .. так вот поэтому я считаю, что Византия скоро падет!

Нурай-хатун, не особо отличающаяся умом и считающая, что предназначение женщины лишь украшать мир, в котором живет мужчина, раболепно ахает:

– Неужели? Как вы дальновидны, шехзаде!

Лале раздраженно вздыхает и говорит скорее сама себе:

– До появления Мехмеда здесь было намного лучше. А теперь он вечно выставляется и кого-то цепляет. Особенно не-османов.

– Я заметил – холодный голос Влада возмещает о том, что он все-таки слушает Лале.

Расценив это, как приглашение заново начать разговор уже в более дружелюбной манере (чтобы выполнить просьбу дяди), Лале с готовностью вновь оборачивается к соседу и советует:

– Если вас это коснется, вы, главное, не реагируйте. Не стоит оно того.

Но вместо благодарности, он ощеривается и голос его становится ледяным, как сталь:

– Думаете, я не в состоянии сам разобраться?

Лале начинает злится.

Теперь ей совершенно отчетливо становится понятным, почему тогда Влад увязался за ней и шел, несмотря на то, что разговор так же не клеился и он неоднократно давал понять свое презрительное отношение к султану (а значит и к ней).

Он вступился за Момпен раньше, чем она успела подбежать. И все, что его интересовало далее – это лишь судьба собаки. Собственно, именно с этим вопросом он и подбежал к ней. Теперь, оглядываясь назад, Лале понимает, насколько объяснимо было все его поведение, которое тогда казалось ей предельно непонятным.

Он увязался за ней и никак не уходил, игнорируя прямые намеки – лишь затем, чтобы убедиться, что она действительно в итоге придумает, где и как оставить собаку. Быть может, самому это сделать, если бы Лале в итоге так не на что и не сподобилась. Его интересовала судьба животного и не больше.

Потому это с лихвой объясняет, почему он потерял всякий интерес к компании Лале, как только судьба собаки определилась в летнем домике и девушка постаралась вытащить оттуда Влада. Сколько ей понадобилось ухищрений, чтобы он в итоге пошел за ней обратно!

Влад увязался тогда не за ней (как она решила), а за животным, которое с самого начала пытался спасти. И если бы дядя Мурад не увидел их тогда вместе в тюрбе, то не попросил бы Лале продолжать «помогать осваиваться» Владу. А он бы не увидел их в тюрбе, если бы Лале не надо было вытащить Влада из домика. А ей бы не надо было вытащить его из домика, если бы он изначально туда не пришел. А он бы туда не пришел, если бы она не взяла собаку. А собаку бы она не взяла, если бы ее не хотели отправить на псарню. Чего не случилось бы, будь жив Хасан. А почему Хасан мертв..

Сходится все к тому, что во всех нынешних своих неприятностях Лале оказывается виновата сугубо сама. Понимание этого так ее досадует, что она отвечает Владу несколько грубее, чем следовало:

– Я не думаю, что вы не в состоянии сами разобраться, просто дала совет, которым вы можете как воспользоваться, так и нет. И, может, хватит уже огрызаться? Я с вами нормально общаюсь, если вы не заметили.

– А я не просил вас со мной общаться.

Несмотря на едкий ответ, Лале замечает, что ее слова все-таки заимели на него некоторое действие. По крайней мере, Влад неохотно откладывает книгу и теперь уже смотрит на нее более снисходительно.

Хотя до дружелюбия, о котором мечтает дядя Мурад, тут дальше, чем до северного полюса.

Хлопок заставляет Лале подпрыгнуть на стуле. Оказывается, это Мехмед, разойдясь в своей пламенной речи, как следует стукнул ногой по полу:

– … об османах уже говорят все! Нас боятся! И это только начало!

Лале недовольно кривит губы.

С самого появления Мехмеда во дворце, она сложила о нем весьма определенное мнение, в чем он же сам ей немало помог. В общем и целом Мехмед очень сильно напоминал Лале темную, некогда потерянную, половину Хасана. Будто бы единого человека в детстве разделили на две самостоятельные личности. Одна вобрала в себя только положительные качества – это был Хасан. А вторая.. вторая теперь стоит в центре класса и распаляется о величии османов, в чем не имеет ни малейшей личной заслуги.

В Мехмеде отсутствует любое проявление того безграничного великодушия и дружелюбия, которыми обладал его старший брат. Зато с лихвой ярко выражаются такие черты, как заносчивость, самодовольство и высокомерие, которых Хасан был всегда начисто лишен.

Это если еще не брать в расчет невежественность и всякое отторжение новых знаний.

Словно подтверждая неоглашенные мысли Лале, Нурай-хатун спрашивает:

– Шехзаде Мехмед, а вы уже подготовили доклад по истории империи?

Он тут же хмурится, недовольный тем, что его жаркий монолог перебили, и переспрашивает:

– Доклад?

При этом губы его искривляются в такой мерзкой манере, что Лале пробирает отвращение до кончиков пальцев, хотя ранее она не испытывала подобного чувства ни к одному человеку за всю свою жизнь.

– Да, шехзаде. Дюжину страниц нужно сдать к следующему уроку.

Мехмед морщится. Но его взгляд, которым он принимается обводить класс с проявляющейся хищной улыбкой, не сулит ничего хорошо. Лале это понимает, хоть пока и не знает, к чему именно «нехорошему» могут привести мысли кузена, явно начавшие зарождаться и формироваться в идею.

– В этой школе ведь учатся и османы, и наши рабы.. то есть вассалы?