Синий шихан - Федоров Павел Ильич - Страница 88

– Ясно. Да вы не беспокойтесь… Вас не выдадим, – с искренней горячностью подтвердил Архип. – Не бойтесь!

– Я-то не боюсь. Это ты бойся… За мной наблюдает полиция уже давно, поэтому аккуратнее надо встречаться.

– Наблюдает? За вами? – снова поднимаясь со стула, спросил Архип. Этого он никак не ожидал. – Так вы, значит?..

– Вот так, милый мой Бова-королевич, и значит, что по этой самой причине я вашим посредником быть не могу…

– Да и не надо! Не надо! – обрадованно зашептал Архип. – А ведь ежели признаться, так я о вас поганенько иногда думал. Книжечки барин дает читать, в революцию играет… Вроде как и хороший человек, а там черт его знает, и тянуло к вам, и настоящего доверия не было. К хорошему человеку, знаете, как к водке али куреву тянет…

– Хороших людей не всегда легко угадать. Если знаешь, показывай их мне, знакомь. Хорошие люди нам очень нужны, – задумчиво сказал Василий.

– Есть, Василий Михайлович, у меня подходящий человек на примете, дамочка или девица – этого я уже не знаю, – усмехнулся Архип.

– Ты что… насчет моего холостяцкого положения? Оставь, брат, такие дела!.. Не шути зря!

– Вот уж как раз и не угадали! Эта бабеночка сама вроде вас – занозистая, образованная… Учительница!.. У большого начальника ребятишек его грамоте обучала, а он, вишь, поиграть с ней вздумал, ну и получил в морду: спалила его кислотой, не то карболкой… Моих ребятишек теперь учить собирается. Наши-то хозяева о школе и не думают… Как-то она меня спрашивает, почему на прииске библиотеки нет. Я только посмеялся. Ишь, думаю, чего захотела. Сурьезная дамочка! Вы к ней приглядитесь… Я думаю, нашу бумагу пусть она и напишет.

– А сюда как она попала? – спросил Василии.

– Известное дело: после каторги, как в рай, запросишься… Жить-то надо!

– Значит, на каторге была?

– А как же… Года четыре… А то на днях из станицы один учителек приезжал, господин Шаров. Тоже по мазанкам ходил, записывал, разные слова говорил, против власти ругался. Еще раз обещался приехать, да что-то не едет… Наша-то Устя про него сразу сказала: болтун, говорит, и пустоцвет… Видно, и вправду не всякого легко угадать.

– Про Шарова она верно сказала. Я его знаю. А с Устей ты меня завтра же познакомь, – попросил Василий. – Как ее фамилия?

– Яранова. Из нашей артели. Ее бы ребят заставить учить, а не тачки возить.

– Так ее можно и сегодня увидеть? Провожу тебя и зайду, – сказал Василий. Бывшая учительница-каторжанка его очень заинтересовала.

– Можно, Василий Михайлыч, да осторожно. Около моей фатерки весь день филеры дежурят. Сами понимаете… одного-то меня схватить легше: да только я не такой дурак!..

– Фу, черт! – с досадой сказал Василий. – Я совсем забыл. И это называется старый конспиратор!

– А мы вот как сделаем: ежели не против, чтобы она сюда пришла, – придет.

– А удобно ли?

– Ничего. Я Лушке своей скажу, она объяснит, как и что… Это ведь не к полицейскому уряднику полы мыть… Насчет требований поговорите. А раненько утречком, когда все будут похрапывать, я своих людей соберу и вас приглашу.

Через час сынишка Архипа Буланова, Егорка, со всеми предосторожностями, как ему было приказано, привел Устю к новому домику, где жили Тарас Маркелович и Василий. Кондрашов занимал в задней половине две небольшие комнаты с двумя широкими окнами, выходящими к ручью, неподалеку от главной шахты. В окнах Суханова горел свет. Зажег свет и Василий. Он со странным волнением ожидал заинтересовавшую его женщину. Войдя, она сухо поздоровалась с хозяином, оглядела опрятные комнаты, шкаф с книгами Пушкина, Толстого, Гоголя, Чернышевского. При виде книг глаза ее тепло заблестели, как у Вани Буланова, когда он сегодня впервые взял в руки перочинный ножик… Василий понял, что она, видимо, очень любит книги. Выждав, он запросто сказал:

– Можете пользоваться! – Василий открыл книжный шкаф. – Простите… могу узнать ваше отчество?

– Отчество?.. Ах, господи! – она спохватилась и покраснела. При свете керосиновой лампы Василий увидел, как нервный румянец разлился по ее бледному, строгому лицу. Продолговатые, темные глаза казались утомленными, как будто они все время чего-то ждали, чего-то боялись. Запахнув тоненькое, ветхое городское пальто, виновато улыбнувшись, Устя добавила: – Отвыкла, даже забыла, что у меня был отец и звали его Игнатий!

– Значит, Игнатьевна? А что, его уже нет?.. Простите! Случайно вырвалось. Бывает, – отрывисто проговорил Василий.

– Что же тут прощать?.. Наоборот, мне приятно его вспомнить. Он был необыкновенный человек – сильный, честный. Я им горжусь… Он умер в этом году семидесяти пяти лет… Перед смертью, последние годы, милостыню собирал… этот бывший офицер царской гвардии, – со злой и едкой иронией закончила она, наблюдая, какое впечатление произведут ее слова на хозяина.

– Игнатий Яранов, говорите? Ссыльный гвардейский офицер? Я много слышал о нем. Он вызвал на дуэль командира полка за избиение солдат, а тот отказался. Тогда ваш отец публично назвал его подлецом, был судим, разжалован и сослан на каторгу, где тоже подвергался разным издевательствам…

– Откуда вы все это знаете? – порывисто спросила она, резко откидываясь на спинку стула.

– От тех товарищей, которые вместе с ним отбывали каторгу.

– Но это было очень давно?

– Не очень. Друзья вашего отца вышли потом на поселение. Ваш отец тысячи километров прошел до Вилюйска, чтобы только на Чернышевского взглянуть…

– Вы и это знаете? Боже мой! – Устя закрыла лицо руками.

– Знаю, как видите. Такими людьми нельзя не интересоваться. Его многие знают…

– Простите, но вы сами-то кто такой? – уронив на колени руки, спросила Устя, пытливо посматривая на Василия.

– Бухгалтер прииска. У новых миллионеров рубли подсчитываю, – улыбнулся Кондрашов.

– Это не имеет значения. Я не об этом спрашиваю. О вас говорят…

– Что же обо мне говорят?

– Очень хорошее… Иначе бы я не пришла.

– Спасибо.

– За что меня благодарить? Вот вам я действительно благодарна, что вы так о моем отце вспоминаете. Это самое для меня дорогое! Я понимаю и чувствую: в России большие события назревают…

– Вы хотите сказать, что возможен политический переворот?

– Да. Революция… С вами, я вижу, можно откровенно разговаривать… В Сибири, на каторге, я кое-что слышала, но там мне мало приходилось сталкиваться с политическими. Я же уголовная, «варначка». Нас старались от политических изолировать… Если можете, помогите мне разобраться, что же все-таки происходит? Я ведь такого насмотрелась! Только к детям осталось чувство доверия. Жалко этих маленьких, школы здесь нет, никто о них не думает. Я бы их даром стала учить, просто за кусок хлеба.

Василий осторожно попросил подробнее рассказать о себе. Грустная и тяжелая повесть была коротка. Окончила гимназию. По протекции какого-то либерала, деятеля губернской управы, ее устроили воспитательницей детей в дом сластолюбивого чиновника-вдовца. Очень скоро случилось все остальное.

– Мне нужен помощник – счетовод; если хотите, поработайте, а там и насчет школы подумаем, – выслушав ее, сказал Василий.

– Но ведь я ничего в счетоводстве не смыслю, Василий Михайлович! – призналась она.

– Грамотному человеку это не трудно. Берусь вас подготовить… Организуем и политический кружок под видом изучения русской словесности, привлечем рабочих. Дела здесь непочатый край!

– А нам это позволят?

– Думаю, что да. А то и без позволения обойдемся… Хорошо, что вы к нам попали. Прииск тут новый, притеснений меньше, чем на других, да и управляющий справедливый человек.

– А полицейский урядник? – в упор спросила Устя.

Она ожидала, что Василий заговорит о сегодняшнем происшествии, но тот до сих пор не обмолвился о нем ни одним словом, как будто событие не имело значения.

– Что же вы хотите, голубушка моя! Полиция как полиция, она везде одинакова. Наша только еще начинает безобразничать. Отлично будет, если рабочие дадут отпор. Давайте-ка лучше молочка попьем. Угощать больше нечем… Молоко зато превосходное.