Достаточно времени для любви, или жизнь Лазаруса Лонга - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 116

– Ну, хорошо, я оставила свой пояс на сиденье – сейчас возьму. Но, Вудро, ведь из меня боец никакой.

– Ты неплохо стреляешь из игольного пистолета метров на пятьдесят. И ты будешь стрелять все лучше и лучше, пока живешь со мной. И научишься пользоваться всем, что стреляет, режет, жжет и просто ставит синяки... всем – от голых рук до бластера. Глянь-ка туда, Адора. – Смит указал на равнину. – Через каких-нибудь семь секунд на вершине вон того пригорка появится орда волосатых дикарей и бросится на нас. Я получу удар копьем в ногу и упаду. И тебе придется защищать нас обоих. И что же ты будешь делать, моя бедная девочка, если твой пистолет останется там, на сидении фургона?

– Что? – Она расставила ноги, заложила руки за голову и сделала движение, которое было изобретено где-то в райском саду или около его ограды. – Сделаю тогда вот так!

– Да, – задумчиво согласился Лазарус, – это могло бы сработать, если бы они были людьми. Но они не люди. И высокие, кареглазые красавицы интересуют их лишь как еда. Кости и все остальное. Глупо, но такие уж они у нас.

– Да, дорогой, – кротко сказала она. – Я надену пояс с пистолетом. Потом убью того, кто ранил тебя, а потом посмотрю, скольких еще смогу уложить, прежде чем они съедят меня.

– Правильно, Адора, именно так. На тот свет следует отправляться с почетным караулом. Если гибель неизбежна, гибни сражаясь. А величина почетного караула определит твой статус в аду.

– Да, дорогой. Не сомневаюсь, что ад мне понравится, если там я встречу тебя. – И она повернулась, чтобы идти за оружием.

– Конечно же, я буду там. Где же еще мне быть? Дора! Когда наденешь пояс, сними чепчик и сапоги и надень рубины, все сразу.

Она поставила ногу на ступеньку фургона.

– Мои рубины, дорогой? Здесь, в прерии?

– Длинноногая Лил, я купил эти рубины для тебя, чтобы ты их носила, и для себя, чтобы восхищаться тобой.

Дора улыбнулась – обычно серьезное лицо ее просияло, а потом повернулась и исчезла в фургоне. Вернулась она быстро, при оружии и рубинах и успев причесать свои длинные блестящие каштановые волосы. Того, что она не мылась уже более двух недель, заметно не было; да это и не могло умалить ее чарующей юной красоты. Остановившись на ступеньке, Дора улыбнулась.

– Замри! – сказал Смит. – Великолепно! Дора, за всю свою жизнь я не видел никого прекраснее тебя.

Она вновь просияла.

– Я не верю тебе, муж мой, однако надеюсь, что ты будешь почаще повторять эти слова.

– Мадам, врать я не умею. И говорю так потому, что это чистейшая правда. Кстати, что ты там говорила насчет петушонка?

– Ах, он извращенец! Я говорила тебе, что он расклевывает яйца. И наконец застукала его, когда он клевал два только что снесенных яйца.

– Право короля, дорогуша. Боится, что из одного из них вылупится петушок.

– Я сверну ему шею! Если бы у нас был костер, я бы сделала это прямо сейчас. Дорогой, я как раз старалась изобрести холодный ужин и придумала, что можно накрошить в сырое яйцо соленые крекеры. Но сегодня куры снесли только три яйца, а он разбил два. Я положила много травы в обе клетки, и на той стороне яйцо даже не треснуло. Проклятый петух! Вудро, зачем нам два петушка?

– Затем же, зачем мне два метательных ножа. Любимая, после того как мы доберемся до места и вылупятся первые цыплята, дадим им подрасти. И если среди них окажется петух, тогда мы сможем позволить себе петушка с клецками. На праздник. Но не раньше.

– Но нельзя же позволять ему расклевывать яйца. Сегодня на ужин у нас только сыр и сухари. Впрочем, я могу что-нибудь открыть.

– Не будем торопиться. Авось Фриц и Леди Мак приметят какую-нибудь дичь. Хорошо бы горного козла. Или хотя бы прыгуна.

– А как приготовить мясо? Ты же сам говорил...

– Съедим сырым, дорогая. Мелко нарубленное мясо горного козла и сухие крекеры, "Мясо по-татарски а-ля Новые Начала". Вкусно. Почти так же вкусно, как девчонка. – Он облизнулся.

– Ладно. Если ты сумеешь съесть это, сумею и я. Вудро, я порой не знаю, шутишь ты или нет.

– Моя Адора, я никогда не шучу, когда речь заходит о пище и женщинах, – эти темы священны. – Он вновь оглядел ее с головы до ног. – Кстати, о женщинах... Женщина, ты должна носить только рубины. Откуда этот браслет на твоей лодыжке?

– Вы подарили мне три браслета, сэр. Вместе с кольцами и кулоном. И велели носить все.

– Действительно. А этот рубин откуда?

– Эй! Это не рубин – это я сама.

– А по-моему, рубин, а вот и второй, такой же.

– Ммм-ахх! Может, лучше снять рубины? А то мы их потеряем. Или все-таки сначала напоим мулов?

– Ты хочешь еще до еды?

– Ммм... да. Не надо было приставать.

– Маленькая Дора, не темни. Скажи дядюшке Гибби, чего ты хочешь.

– Я не маленькая Дора. Я длинноногая Лил, самая бойкая девица к югу от Сепарации, ты сам так говорил. Я дерусь, ругаюсь и плюю сквозь зубы. А еще я наложница Лазаруса Лонга, супержеребца, явившегося с неба, способного потрудиться за шестерых. Ты прекрасно знаешь, чего я хочу. И если снова тронешь мои соски, я возьму тебя силой. Но по-моему, все-таки сперва следует напоить мулов.

* * *

Минерва, с Дорой всегда было так хорошо. И дело тут не в ее красоте по обычным понятиям она была не такой уж красавицей. Впрочем, для меня она была совершенством. Дело и не в том энтузиазме, с которым она относилась к "эросу": она была всегда готова, и ее долго заводить не требовалось. Она обладала некоторой сноровкой, которая постоянно совершенствовалась. Секс – дело опыта. Это как катание на коньках, или ходьба по канату, или синхронное плавание. Секс – не инстинкт. О, конечно, совокупляются, повинуясь инстинкту, но, чтобы превратить соитие в живое высокое искусство, требуются и разум, и терпеливая целеустремленность. Дора была хороша в этом деле и с каждым днем становилась все лучше и лучше. Она упорно училась, не признавая никаких фетишей и дурацких предрассудков, стремилась попрактиковаться во всем, что ей удавалось узнать, и при этом подходила к делу творчески, превращая потное объятие в живое священнодействие.

Но, Минерва, любовь продолжается и тогда, когда у тебя не стоит.