Будет скафандр – будут и путешествия - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 52

Глава 12

Я счел, что сажать корабль в Нью-Джерси, не известив заранее летные власти, неразумно. Вокруг Принстона много важных объектов, нас могут обстрелять чем угодно, вплоть до ракет с ядерными боеголовками, если засекут радаром. Но Материня лишь чирикнула не без снисходительности.

– Я думаю, что все обойдется.

Действительно, обошлось, никто нас и не заметил. Она высадила нас в глухом проулке, распрощалась и исчезла. Законов, возбраняющих ночные прогулки в скафандрах, да еще с тряпичной куклой в руках, не существует, но зрелище это все равно непривычное, поэтому первый же полицейский патруль доставил нас в участок.

Дежурный позвонил Крошкиному отцу, и через двадцать минут мы уже сидели в его кабинете, пили какао и рассказывали.

Крошкину маму чуть удар не хватил. Слушала она нас с раскрытым ртом, то и дело восклицая: «Невероятно, невероятно», пока профессор Рейсфелд не попросил ее либо перестать охать, либо идти ложиться спать. Но она не виновата. Еще бы – дочка исчезает на Луне; все уже уверены, что она погибла, а потом вдруг чудом возвращается на Землю. Но профессор Рейсфелд поверил нам сразу. Так же, как Материня обладала даром «понимания», он обладал даром «восприятия». И когда возникали новые факты, охотно отбрасывал старые теории и представления, которые опровергались новыми данными.

Он тщательно изучил Крошкин скафандр, попросил ее включить поле шлема, направив на него свет настольной лампы, чтобы увидеть эффект светонепроницаемости, и все очень серьезно. Потом потянулся к телефону.

– Нужно срочно вызвать Дарио.

– Прямо среди ночи, Курт?

– Оставь, Дэканис. Армагеддон не будет ждать открытия конторы.

– Профессор Рейсфелд?

– Да, Кип?

– Может, вам лучше посмотреть все остальное, прежде чем звонить?

– Что остальное?

Я извлек из карманов Оскара: два маяка – по одному на каждого из нас, листы металлической «бумаги», исписанные уравнениями, две «счастливые штучки», две серебристые сферы. По пути домой мы остановились на Веге-пять, где провели большую часть времени под своего рода гипнозом, пока профессор Джо с еще одним ученым выкачивали из нас все, что мы знали о земной математике. И вовсе не для того чтобы у нас научиться – вот еще! Они лишь хотели усвоить язык наших математических символов – от векторов до радикалов и замысловатых знаков, применяемых в высшей физике, – чтобы можно было кое-чему обучить нас; результаты были изложены на металлических листах.

Прежде всего я показал профессору Рейсфелду маяки:

– Мы теперь включены в участок Материни. Она велела пользоваться маяками в случае нужды. Материня будет находиться поблизости, не более, чем в тысяче световых лет от нас. Но она услышит наш зов даже если окажется далеко.

– Вот как, – профессор посмотрел на мой маяк. Он был намного аккуратнее и меньше размером, чем тот, который Материня тайком смастерила на Плутоне. – Может, осмелимся разобрать его?

– Он содержит огромный заряд энергии. Взорвется еще, чего доброго.

– Да, весьма вероятно, – профессор с сожалением протянул маяк мне обратно.

Объяснить, что такое «счастливые штучки» невозможно. Они похожи на маленькие абстрактные скульптурки, которые следует воспринимать не только зрительно, но и осязательно. Моя казалась обсидиановой, но была теплой и мягкой. Крошкина больше походила на нефрит. Для получения желаемого (и желанного) эффекта следует приложить ее к голове. Я дал свою профессору Рейсфелду, и на лице его появилось благоговейное выражение. Я знал, какой эффект они производят: любовь и ласка Материни окружают тебя, тебе тепло, ты ничего не боишься и чувствуешь себя понятым.

– Она любит тебя, – сказал профессор. – Эта «штучка» предназначалась не для меня. Извини.

– О нет, она любит и вас тоже.

– Что?

– Она любит всех маленьких пушистых беспомощных щенков. Потому-то она и Материня.

Я даже не понял, как это сорвалось у меня с языка, но профессор не обиделся.

– Так ты говоришь, она сотрудник полиции?

– Скорее – детской комнаты. С ее точки зрения мы живем в трущобном районе, отсталом и весьма опасном. Иногда ей приходится прибегать к мерам, которые ей не по вкусу. Но она – хороший работник, а кто-то ведь должен выполнять и неприятные обязанности. Она не увиливает от исполнения своего долга.

– Да, она увиливать не будет.

– Хотите попробовать еще?

– Тебе не жалко?

– Нет, что вы, она же не снашивается. Он приложил «штучку» к виску, и на лице его снова появилось теплое счастливое выражение. Посмотрев на Крошку, уснувшую, уткнувшись носом в тарелку с кашей, он сказал:

– Знай я, что с одной стороны о дочке заботится Материня, а с другой ты – я бы и беспокоиться не стал.

– Мы действовали коллективно, – объяснил я. – И нипочем не справились бы без Крошки. Она – девочка с характером.

– Порой даже с избытком его.

– Иногда именно избыток и необходим. Вот эти шары содержат информацию. У вас есть магнитофон, профессор?

– Разумеется.

– Их надо переписать на пленку, потому что они разового действия. Молекулы после прослушивания снова приходят в хаос.

Затем я показал профессору математическую бумагу. Я пытался прочесть ее сам, но меня хватило всего на две строчки, а потом я сумел лишь узнать кое-где отдельные знакомые знаки.

Профессор Рейсфелд прочитал наполовину первую страницу и поднял голову:

– Пойду-ка я позвоню.

На рассвете взошел кусочек старушки-Луны, и я пытался определить, где находится станция Томба. Крошка спала на диване отца, закутанная в его банный халат и сжав в руках мадам Помпадур. Профессор пытался отнести ее в постель, но она проснулась и заупрямилась так, что он уложил ее обратно. Профессор жевал пустую трубку и слушал, как шарообразная кассета мягко шептала в его магнитофон. Время от времени он кидал мне какой-нибудь вопрос, и я отвечал, очнувшись от дремоты.

В противоположном углу кабинета сидели у доски профессор Гиоми и доктор Брук, стирая написанное, испещряя доску новыми формулами, споря без остановки над листами металлической бумаги. Брук был похож на водителя грузовика, а Гиоми – на разъяренного Иунио.

Оба были взволнованы, но доктора Брука выдавало лишь подергивание щеки; а Крошкин папа объяснил мне, что тик доктора Брука является верным признаком предстоящего нервного расстройства, но не у него, а у других физиков.

Два утра спустя мы все еще находились в кабинете. Профессор Рейсфелд побрился, чем резко отличался от остальных. Я соснул немного и один раз ухитрился даже принять душ.

Я хотел уехать домой сразу, как только передам им все материалы, но профессор Рейсфелд попросил меня задержаться, потому что должен был приехать Генеральный секретарь Федерации.

Я остался. Домой звонить не стал – что толку расстраивать родителей лишний раз? Я бы, конечно, предпочел сам поехать в Нью-Йорк к секретарю, но профессор Рейсфелд пригласил его сюда; я начал понимать, что самые важные люди не могут не считаться с его приглашениями.

Мистер ван Дювендюк оказался стройным высоким человеком. Пожав мне руку, он спросил:

– Насколько я понимаю, вы сын доктора Сэмюэла Рассела?

– Вы знаете моего отца, сэр?

– Встречались когда-то в Гааге.

Доктор Брук повернулся ко мне, – а когда Генеральный секретарь вошел в комнату, всего лишь небрежно кивнул ему:

– Ты парень Сэма Рассела?

– И вы его знаете тоже?

– Еще бы. Он же автор блестящего труда «К вопросу о статистической обработке неподробных данных».

Я никогда не имел понятия ни о том, что папа написал такую книгу, ни о том, что он был знаком с высшим должностным лицом Федерации. Иногда мне кажется, что папа очень эксцентричный человек.

Мистер ван Дювендюк подождал, пока ученые оторвутся от доски глотнуть воздуха, и спросил:

– Что-нибудь существенное, господа?