Сказка - Кинг Стивен - Страница 44

Я пошел в окружной офис и, прочитав несколько карт — широту, долготу, высотность и тому подобное, — получил работу. Сынок, я чувствовал себя человеком, который свалился в кучу дерьма, а вынырнул оттуда с розой в зубах. Я должен был проводить каждый гребаный день, бродя по лесу, сжигая валежник и нанося на карту старые просеки, которых было очень много. Часть ночей я проводил с семьей, которая приютила меня, а остальное время ночевал под звездами. Это было здорово. Бывали времена, когда я по нескольку дней не видел ни одной живой души. Это подходит не всем, но мне нравилось.

Осенью 1919 года в один из дней я оказался на Платановом холме, в том месте, которое тогда называлось лесом Сентри. Здесь уже стоял городок Сентри-Рест, но на самом деле это была просто деревня, а Сикамор-стрит заканчивалась у реки Литтл-Рампл. До постройки моста — первого моста — оставалось еще по крайней мере пятнадцать лет. Район, в котором ты вырос, появился только после Второй мировой войны, когда солдаты вернулись домой.

Я шел по лесу, где сейчас находится мой задний двор, продирался сквозь заросли кустарника и искал грунтовую дорогу, которая должна была быть где-то впереди, не думая ни о чем, кроме как о том, где в этой глуши молодой человек может выпить. Только что я гулял под солнцем, а в следующее мгновение оказался в колодце миров.

Если ты посветил фонариком между досками, то знаешь, как мне повезло, что я не разбился. Там нет перил, а ступени вьются вокруг крутого обрыва — его высота около ста семидесяти пяти футов. Стены там выложены камнем, если ты заметил. Колодец очень старый. Одному Богу известно, сколько ему лет. Некоторые камни выпали и свалились на дно, там их целая куча. Падая в сторону обрыва, я выбросил вперед руку и попал как раз в то место, откуда выпал камень. Оно было не шире трех дюймов, но этого было достаточно, чтобы ухватиться. Я прижался спиной к изгибу стены, глядя на дневной свет и ярко-голубое небо, мое сердце билось, казалось, со скоростью двести ударов в минуту, пока я гадал, во что, черт возьми, вляпался. Конечно, это был не обычный колодец — в обычном не бывает ступенек, ведущих вниз, и каменных блоков по стенам.

Когда я смог отдышаться — трудно дышать нормально, когда ты только что чудом не разбился насмерть в какой-то черной дыре, — так вот, когда я отдышался, я снял с пояса электрический фонарик и посветил вниз. Я ни черта не видел, но слышал шорохи, значит, там было что-то живое. Я не волновался, в те дни я всегда носил на поясе пистолет в кобуре, потому что в лесу было небезопасно. Беспокоиться приходилось не столько о животных — хотя тогда здесь были медведи, и немало, — сколько о людях, особенно пьяных, но я не думал, что в той дыре был самогон. Я не знал, что это может быть, но отличался любознательностью и был полон решимости посмотреть.

Я поправил свой рюкзак, который съехал со спины, когда я упал на ступеньки, и начал спускаться вниз. Вниз и вниз, круг за кругом. Колодец миров имеет глубину сто семьдесят пять футов и сто восемьдесят пять каменных ступеней разной высоты. В конце его находится туннель с каменными стенами — или, может быть, лучше назвать его коридором. Он достаточно высокий, чтобы ты, Чарли, мог пройти по нему, не пригибаясь.

У подножия лестницы было грязно, но когда я прошел немного дальше — теперь я знаю, что длина этого туннеля составляет чуть больше четверти мили, — пол стал каменным. Шелестящий звук становился все громче, как шум бумаг или листьев, разносимых ветерком. Вскоре этот звук был уже у меня над головой. Я посветил фонариком и увидел, что потолок покрыт самыми большими летучими мышами, которые мне когда-либо встречались. Размах крыльев у них, как у грифа-индейки[130]. От света они зашуршали еще сильнее, и я быстро опустил фонарик, не желая, чтобы они летали вокруг меня. Мысль о том, что они задушат меня своими крыльями, вызвала у меня то, что моя мать называла фантодами[131]. Змеи и большинство насекомых меня нисколько не пугали, но я всегда испытывал страх перед летучими мышами. У каждого есть свои фобии, правда?

Я шел все дальше и дальше, по крайней мере, милю, и мой фонарик начал гаснуть — ведь в те времена не было батареек «Дураселл». Иногда над головой висели гроздья летучих мышей, а иногда нет. Я решил вернуться, пока не остался в темноте, и как раз в этот момент мне показалось, что я вижу впереди отблеск дневного света. Выключив фонарик, я действительно разглядел свет.

Я направился к нему, думая, где могу оказаться. Мне представлялось, что это был северный берег Литтл-Рампл, потому что я вроде бы шел на юг, хоть и не был в этом уверен. Я шел к этому свету, и в тот момент, когда я был уже близок к нему, со мной что-то случилось. Я не могу описать это как следует, но должен попытаться на случай, если ты решишь пойти, так сказать, по моим стопам. Это напоминало головокружение, но было чем-то большим. Казалось, Чарли, что я превратился в призрака, мог смотреть на свое тело сверху и видеть его насквозь. Я как будто стал бестелесным и, помню, подумал тогда, что на самом деле все мы на этой земле просто призраки, пытающиеся поверить, что у нас есть вес и место в мире.

Это продолжалось, может быть, секунд пять. Я продолжал идти, хотя на самом деле, казалось, меня там не было. Потом это чувство прошло, я дошел до отверстия в конце туннеля, но вышел через него не на берег Литтл-Рампл, а на склон холма. Подо мной расстилалось поле великолепных красных цветов. Маки, как я подумал, но с запахом корицы. Я подумал: «Кто-то расстелил для меня красную ковровую дорожку!» Тропинка вела через них к дороге, где я мог видеть маленький дом вроде коттеджа с дымом, идущим из трубы. Далеко у горизонта, куда уходила дорога, виднелись шпили большого города.

Тропинка была едва заметна, как будто по ней очень давно никто не ходил. Когда я начал спускаться, ее перепрыгнул кролик, который был вдвое больше земного. И тут же скрылся в траве и цветах.

Наступила пауза, но я слышал дыхание мистера Боудича. Дышал он очень тяжело, а потом продолжил:

Это девяностоминутная кассета, Чарли. Я нашел целую коробку их среди хлама на третьем этаже, лежащего там с тех времен, когда кассеты еще не стали такими же устаревшими, как трехцентовые марки. Я мог бы заполнить четыре из них, или пять — может, даже всю коробку. У меня было много приключений в том, другом мире, и я бы рассказал о них, если бы у меня было время. Но я не думаю, что оно есть. С тех пор, как я немного потренировался в стрельбе по мишеням в сарае, я неважно себя чувствую. У меня болит левая часть груди и левая рука до локтя. Иногда это проходит, но тяжесть в груди остается. Я знаю, что означают такие симптомы. Внутри меня назревает буря, и думаю, что она скоро разразится. Мне очень жаль. Однажды я говорил тебе, что храбрый человек помогает, а трус лишь приносит подарки. Помнишь это? Я приносил подарки потому что знал, что у меня не хватит смелости помочь, когда придут ужасные перемены. Я сказал себе, что слишком стар, поэтому взял золото и сбежал. Как Джек, спешащий вниз по бобовому стеблю. Только он был всего лишь мальчишкой, а я должен был поступить иначе.

Если ты отправишься в тот другой мир, где ночью в небе восходят две луны и нет ни одного созвездия, которое когда-либо видели наши астрономы, тебе нужно знать некоторые вещи, так что слушай меня внимательно. Воздух нашего мира смертелен для созданий того мира, за исключением, я думаю, летучих мышей. Однажды я принес сюда в качестве эксперимента кролика, и он очень скоро умер. Но их воздух не смертелен для нас, и это радует.

Когда-то тот город был величественным местом, но теперь он опасен, особенно ночью. Если ты доберешься до него, иди только днем и веди себя очень тихо, как только пройдешь через ворота. Он может показаться заброшенным, но это не так. То, что там правит, губительно и ужасно, а то, что скрыто под ним, еще ужаснее. Я пометил путь к площади за дворцом так же, как раньше помечал деревья в лесу — своими инициалами AБ. Если ты будешь следовать им — и сохранишь спокойствие, — с тобой все будет в порядке. Если ты этого не сделаешь, то останешься бродить в этом страшном городе до самой смерти. Я говорю как человек, знающий это точно. Без моих меток я бы так и остался там — мертвый или безумный. То, что когда-то было великим и прекрасным, теперь сделалось серым, проклятым и больным.