"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 98

Эпилог

Москва, август 1568 года

— Не подаем, — сварливо сказал слуга, чуть приоткрывая тяжелые, в три роста человеческих, ворота городской усадьбы Вельяминовых. — Вона, в церковь иди. — Он кивнул на купола монастыря Воздвижения Креста Господня.

Баба с дитем чуть сдвинула назад платок со лба. Дворовый, ахнув, упал на колени.

— Марфа Федоровна! Христом-Богом молю, обознался, помилуйте!

— Ульяна здесь?

— Здесь, здесь, как не быть!

— В крестовую пусть придет.

Марфа сидела в большом отцовском кресле, держа на коленях Федосью, когда в горницу, низко поклонившись, вошла Ульяна.

— Боярышня! — она припала губами к руке Марфы.

— Брат мой где?

— В Александровой Слободе Матвей Федорович, с государем.

— Вот и хорошо. — Это дочь моя, Воронцова Феодосия Петровна, отец ее, — Марфа тряхнула косами, перекрестилась, — преставился, упокой Господи душу его. Пошли кого в монастырь Крестовоздвиженский, пусть год поминают мужа моего покойного. Денег я выдам.

Тако же пусть и брата моего единокровного, инока Вассиана пусть поминают. — Она вздохнула. — Призри его, Господи Иисусе, в милости своей.

Ключница кивнула и осторожно сказала:

— Жалость-то какая, совсем ить молодой Петр Михайлович был…

— На то воля Божья, — сухо ответила Марфа. — Дочь пусть в моих детских горницах живет, мамок, нянек ты уж сама подбери. Я в материнских горницах буду, прибрано там?

— Дак все в порядке держим, Марфа Федоровна, как иначе?

— А что с подмосковной?

— Матвей Федорович велел заново отстроить, вот заканчивают как раз. — Ульяна смахнула слезу с ресниц.

— Ну будет тебе, — мягко сказала Марфа. — Платье там мои, книги, еще что, всё перенесите ко мне, и зачинайте для боярышни Воронцовой одежу шить. Мыльня истоплена?

— К вечеру как раз хороша будет, Марфа Федоровна.

— После ужина пойду. Пару девок отряди, пусть попарят меня как следует, руки-ноги почистят. Ромашки заварите, овсяных высевок для лица, соль с медом замесите, ну, сама знаешь.

— Да не зря за вашей матушкой, благослови Господь душу ее, пятнадцать лет ухаживала, — поклонилась ключница. — Все сделаю.

— Боярышню тоже искупайте, попестуйте, молоко пока ей из рожка давайте, из чаши еще пить не умеет, сейчас учиться будет. Игрушки мои детские из кладовой достаньте, коня там, кукол, тележку. А сейчас подай мне поесть чего-нибудь, груш иль яблок, и пусть возок приготовят, отъехать мне надо, к ужину вернусь. На козлы кого надежного посади. Ну, неси боярышню в ее палаты-то. — Марфа протянула ключнице ребенка, и, откинувшись на спинку кресла, обессиленно закрыла глаза.

Она велела вознице остановиться на холме — отсюда была видна река и поднимавшаяся вверх новая усадьба.

— Храни, Господи, души их святые, — перекрестилась Марфа. — Рече Иисус: аз есмь воскрешение и живот: веруя в мя, аще и умрет, оживет: и всяк живый и веруй в мя не умрет вовеки. — Она нагнулась и погладила теплую, душистую траву. — И возвратится персть в землю, якоже бе, и дух возвратится к богу, иже даде его.

Лодка стояла на том же месте, упрятанная в камышах. Сторожка за три года ничуть не изменилась, была она срублена из векового леса человеком, который равно хорошо владел и топором, и мечом.

Марфа опустилась на колени в дальнем углу и вдруг вспомнила ту ночь перед венчанием, когда родители привезли ее сюда, на пути в Москву.

Батюшка выпрямился и посмотрел на нее.

— Ежели что с нами случится, дак, чтобы тебе из Матвеевых рук не смотреть, сюда приезжай.

Матушка, держа в одной руке свечу, обняла дочь: «Может, и не понадобится оно тебе, однако же запас карман не трет, а кроме нас троих, о ларце этом никто не знает.

Она расшатала широкую половицу и вытащила из-под нее тяжелую шкатулку. Открыв крышку, она долго смотрела внутрь — на склоненном лице играли лучи драгоценностей, тускло поблескивало золото.

Марфа опустила под половицу два мешка, и свернутую карту, что привезла с собой из Чердыни, и поставив шкатулку на место, привела все в порядок.

Вымыв руки в озере, она села на камень, и долго смотрела на серую, спокойную воду.

Марфа, распаренная двумя липовыми вениками, растертая медом и солью, выкупанная в молоке, лежала на широкой лавке в мыльне. Старая ключница расчесывала ей волосы, две сенные девки, вооруженные серебряными, крохотными ножничками, подстригали ногти на руках и ногах.

— Ежели кто из вас, дур, — пригрозила Ульяна, — Марфу Федоровну хоть чуть оцарапает, до конца жизни в хлев отправлю.

— Оставь их, не гомони, — зевнула Марфа. — Так что, брат мой, так и не женился?

Ульяна что-то зашептала ей на ухо.

— Ну, это я знаю, — Марфа посмотрела на свои руки. — Ладно, хватит. Принеси притирание.

Девка побежала за сметаной с желтками.

— Федосья Петровна покупалась, поела, попестовали мы ее, уснула боярышня. Приносить вам ее ночью, али уже отлучать будете? — ключница стала протирать Марфе волосы отваром ромашки.

— Да приносите пока, пока двух не исполнилось, пускай еще на груди побудет, к весне следующей уж отлучу совсем. Пойдем, окатите меня, да и в постель.

Она стояла, выпрямившись, чувствуя, как оживает тело под холодной колодезной водой.

После ключница закутала ее в широкий мягкий летник, и, опустившись на колени, надела на ноги сафьяновые, украшенные жемчугом, домашние туфли.

— Спокойной ночи, Марфа Федоровна, — низко поклонилась Ульяна, подоткнув шелковые, вышитые, легкие одеяла.

— Завтра с утра сядем с тобой, — сказала Марфа, — посмотрим, что там по хозяйству. Ино Матвей Федорович при государе, недосуг ему в бабские дела вступать, да и времени нет у него по вотчинам разъезжать.

— Конечно, боярыня-матушка. Почивайте с Богом.

Марфа, опершись на локоть, открыла матушкиного Овидия и углубилась в чтение.

Федосья Воронцова, широко открытыми глазами смотрела на то, как ключница опускает на ковер плетеную корзинку.

— Смотри, Федосеюшка, — Вельяминова обняла дочь, — это котятки. Выбирай, какой тебе по душе.

Разноцветные котята — от угольно-черного до белоснежного — карабкались по стенкам корзины.

— Мяу? — вопросительно сказала Федосья. — Мне мяу?

— Да, сладкая моя. Тебе котеночка.

Дверь медленно отворилась. На пороге стоял невысокий, стройный мужчина.

— Ну, здравствуй. Давно мы с тобой не виделись, Марфа.

Интерлюдия

Соль Вычегодская, август 1568 года

Белый конь коротко заржал и повернул к усадьбе, повинуясь уверенной руке всадника.

— Смотрите, — наставлял Петя Максимку и Никитку Строгановых, — когда мишень не шеволится, в нее любой дурак попадет. Чтобы научиться стрелять, надо зверя бить, али птицу.

— Или людей, — вставил одиннадцатилетний Максим.

— Хм, людей тоже. Однако же, Максимка, если решил в человека прицелиться, будь готов к тому, что тебе ответят.

— Дак безоружный не ответит, — рассмеялся девятилетний Никита.

Петр придержал коня, протянул мальчишке лук: «Стреляй».

— В кого? — побледнел тот.

— В меня, — усмехнулся Воронцов. — Я безоружный перед тобой, давай, не робей.

Никита замотал головой: «Не буду».

— То-то же, а зачем тогда ерунду городите? Нет большего бесчестия для воина, чем на безоружного руку поднять.

Максим молчал и что-то сосредоточенно соображал, явно не зная, как задать вопрос.

Наконец решился.

— Петр Михайлыч, а говорят, когда вы через Большой Камень ходили, дак инородцу голову с плеч мечом снесли.

— То дело другое. — Петя помрачнел. — Ежели раненый человек, хоть враг, хоть друг мучается и смерти просит, приходится оружие поднимать. Дай бог, чтобы вам никогда сие делать не пришлось. Ладно, бегите, мечи берите свои, и быстро на конюшню, я там сейчас новых дружинников буду обучать.

— Петр Михайлович, — раздался негромкий женский голос. Петя вздрогнул от неожиданности, посветлел лицом.