"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 309

Волк покраснел — нежно, будто девушка. «Я обозы грабил, — пробормотал он, — там боя-то нет, они сразу руки поднимают».

— А почему вы сюда поехали? — Федосья глянула на него — искоса.

— А потому, Федосья Петровна, — Волк потянулся, — что пришел к нам в острог дьяк и сказал:

«Коли кто хочет жизнь свою сохранить — в Сибирь отправляйтесь. А мне о ту пору, летом, только семнадцать исполнилось, на Троицу как раз, умирать-то не особо хотелось, какие мои годы».

— Так вы еще молодой такой! — ахнула Федосья.

— А то вы старая, — пробурчал Волк. «Вы, небось, меня моложе».

— Мне в марте, следующим годом, семнадцать будет, — краснея, призналась Федосья. «Однако ж я замужем».

— То, конечно, — усмешливо сказал Михайло, — дело меняет, Федосья Петровна.

Она только улыбнулась — краем вишневых, пухлых губ.

— Ешь, — сказал Карача. «Ешь, Иван, баран молодой, жирный, только с утра зарезали». Визирь откинулся на грязные подушки и улыбнулся — широко.

Дружина, с воинами Карачи, обедала снаружи — оттуда были слышен чей-то хохот. «На, — Кольцо облизал пальцы, и протянул Караче флягу, — или вам сие Аллах запрещает?».

Карача рассмеялся — мелко, дробно. «Аллах не видит, — ответил он на ломаном русском, указывая на засаленные стены юрты, и отхлебнул водки.

— Ты зачем сказал, что две сотни всадников у тебя? — Кольцо откусил вареной баранины и, рыгнув, вытер губы. «Тут пятьдесят едва ли».

Там, — Карача указал на восток, и его смуглое лицо исказила усмешка, — там больше. Много недовольных есть Кучумом, как я позову — они ко мне пойдут. Ну и к вам тоже, — узкие, темные глаза визиря внимательно взглянули на атамана.

— Сие хорошо, — безразлично сказал Кольцо и, кинув в рот вареный бараний глаз, разжевал его. «Ну что, — он зевнул, — еще водки?»

Визирь угодливо улыбнулся и потянулся за флягой.

— Нате, — Михайло порылся в седельной сумке и протянул ей свернутую одежду. «Оно все чистое, на той неделе стирал».

— Сами? — удивилась Федосья.

Парень залился краской — до ушей, — и пробормотал: «Не люблю я в грязной одеже ходить, я на Москве щеголь известный был. Я, Федосья Петровна, в шелковые рубахи да бархатные кафтаны наряжался, золото-то звенело в кармане».

— Ну-ну, — Федосья окинула его взглядом и сказала: «А мы с вами почти одного роста, я ж высокая, так что должно подойти».

Оказавшись в возке, она быстро натянула на себя шаровары и рубаху и усмехнулась — одежда сидела, как влитая.

Волк присвистнул, когда она спрыгнула на землю. «Вам, Федосья Петровна, косы отрезать — и чистый мальчишка будете. Это я в доброте говорю, — смущаясь, добавил парень, — мне сие нравится. Вот, кобылка смирная, маленькая, стремя подержать вам?».

Федосья внезапно вспомнила уроки верховой езды, что давал им с братом во Флоренции известный на всю Тоскану учитель, и легко вскочила в седло. Сколотые на затылке косы рассыпались по спине — темной, ниже пояса волной, и она, взглянув на Волка раскосыми, смеющимися глазами, велела: «Ну, догоняйте, Михайло Данилович!».

Степь ложилась под копыта лошади бесконечной, желтой лентой. Федосья оглянулась, и, натянув поводья, перешла с бешеного галопа на легкую рысь. Волк, чуть задыхаясь, подъехал ближе и обиженно сказал: «Коли б я знал, что вы так скачете, я б вас на своего жеребца посадил, он резвее».

Конь краденый тоже? — ядовито спросила девушка, лаская нежную, светлую гриву серого коня.

— Упаси Господь, — Волк перекрестился, — конокрадом быть — сие дело последнее, я б на это, даже с голода помирая, не пошел. Нет, Ермак Тимофеевич, — он кивнул на север, — дал, — как в дружине я оказался.

— Ну, поедемте тихо теперь, — вздохнула Федосья, — не след-то коней палить, нам еще на север идти.

Волк, перегнувшись в седле, сорвал какой-то цветок и вдруг, взглянув на нее голубыми глазами, серьезно сказал: «Смелая вы, Федосья Петровна. Сие ж Сибирь, сюда и своей-то волей никто не едет».

— Я же замужем, — улыбнулась девушка, — а куда муж, — туда и жена, Михайло Данилович, хоша в Сибирь, а хоша и дальше еще».

— Как крепостцу поставим на Тюменском волоке, я тоже женюсь, — серьезно сказал юноша.

«Хватит, погулял, пора своим домом обзаводиться».

— Да вам семнадцать лет только! — рассмеялась девушка.

— А все равно, — Волк ухмыльнулся, — я тут, в Сибири, на всю жизнь, похоже, нравится мне тут.

А что же за жизнь без жены? Вона, зря, что ли мы попов с собой везем? Мне ребята, кои тут уже давно, говорили, что из остяцких девчонок хорошие жены получаются — найду ту, что по душе, окрестится она и повенчаемся. Деток мне родит, — Волк нежно, ласково улыбнулся.

— До Тюменского волока дойти еще надо, — сердито сказала Федосья, и, даже не думая, положила руку себе на живот. «Матушка говорила, как раз через месяц, али около того, уж и ворочаться начнет, — подумала она. «Интересно, мальчик или девочка? Ваня говорит, что ему все равно, однако ж, наверное, мальчика хочет».

— Сие тоже верно, — согласился Волк, и, привстав в стременах, сказал: «Вона, дымок уже виден, ребята обед готовят. Поедемте, Федосья Петровна, а то вы проголодались, наверное, воздух-то, тут свежий какой».

— Завтра утром и двинемся, — пьяно, расплескивая водку, проговорил Карача.

— Правильно, — согласился Кольцо, и, откинув полог юрты, выглянул наружу — дружина укладывалась спать. Он зевнул, и, устроившись удобнее на подушках, подумал о Федосье:

«Спит, наверное, уже. Надо ей чего привезти — может, у Карачи каких бухарских тканей взять, есть же у него, наверное. Все порадуется девчонка, побаловать ее надо, молодая же».

Карача лежал на спине, закрыв глаза, и, наконец, услышав храп Кольца, тихо, осторожно выбрался из юрты.

— Две сотни пусть за нами идут, так чтобы не было их видно, — сказал он неслышно, приблизив губы к уху всадника на темном, не видном в ночи коне. «Копыта тряпками пусть обмотают. И скачи к хану, расскажи ему все. Этот, — он кивнул на юрту, — сам к Ермаку нас приведет».

Всадник кивнул головой, и, тронув коня, исчез в распадке между холмами.

— А Ермак где? — небрежно спросил Карача, глядя на играющее в зените, еще теплое солнце.

«Там, — он протянул руку на запад, — ждет нас?».

— Где надо, там он и есть, — буркнул Кольцо, и, обернувшись к дружине, велел: «Вы там поглядывайте по сторонам, ворон-то не ловите!»

— Да тут и нет оных, — рассмеялся кто-то из парней, но, заметив жесткие огоньки в глазах атамана, замолчал.

— А как Кучум? — поинтересовался Кольцо, исподлобья глядя на визиря.

— Народ бежит от него, — вздохнул тот, — к вам бежит, вы сильнее.

— Твоими бы устами, — ядовито отозвался атаман.

— Что? — непонимающе сощурился Карача.

— Шучу я так, — хмуро ответил Кольцо. «Ты скажи мне, визирь, а что Тайбохтой, где он сейчас?

Все народ мутит, как прошлой весной?

— Давно не видели его, — Карача помотал головой, — может туда, на восток, — он махнул себе за спину, — ушел, а может и вовсе умер.

— Умер, как же, — зло процедил атаман и подхлестнул коня.

Федосья проснулась от какого-то шуршания в возке. Открыв глаза, зевнув, она потянулась и приподнялась на локте, тут же ахнув — рядом с ней лежал целый пук осенних, ярких листьев.

— Цветов-то нет, — вздохнул Михайла из-за полога, снаружи. «Десять верст в кажную сторону проскакал, копыта жеребцу сбил, а нет цветов, Федосья Петровна, холодно уже».

Она рассмеялась и погладила листья смуглой ладошкой — они были влажными от росы.

Пахло чем-то острым, приятным — вроде грибы и палая трава. «Сибирь так пахнет», — вдруг подумала девушка.

— Спасибо, Михайло Данилович, — рассмеявшись, сказала она. Из-за полога донеслось: «Я кобылку вашу привел, можем покататься, как вчера. Атаман уж должен вернуться скоро, как приедет он с ребятами, так и на север двинемся».

Федосья облилась ледяной водой из кувшина, и, положив ладонь на чуть выступающий живот, шепнула: «Слышишь, скоро уже батюшка твой тут будет!».