"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 304

— А Федосью Петровну можно мне увидеть? — осмелев, спросил Кольцо. «Давно мы не встречались-то».

— Как обрюхатили, так и не встречались, — резко ответила Марфа. Атаман покраснел.

— Нет, — поднялась женщина, — не взыщите, Иван Иванович, на сговоре уже увидитесь, ну а потом — под венцами брачными. Федя, — обратилась женщина к вошедшему в горницу сыну, — проводи Ивана Ивановича, ехать ему надо.

Атаман, молча, поклонился, и пошел вслед за мальчишкой.

— Ты образ нести будешь? — спросил он, глядя в мощную, недетскую спину. Парень внезапно обернулся и жестко сказал: «Я тебе не «ты», шваль, а боярин Федор Петрович Воронцов-Вельяминов, понял? И образ я нести не собираюсь — пусть кто из дружины твоей сие делает».

— Так вы ж брат невесте, — пробормотал атаман.

Парень, молча, распахнул дверь на конюшню, и сказал: «Всего хорошего».

Иван Васильевич посмотрел на лиловый, брусничный, золотой закат, что играл над Москвой-рекой и вздохнул: «Ну, что, Борис Федорович, сдавайся уже. В сей позиции ты ну никак не выиграешь, хоша ты что делай».

Борис Годунов посмотрел на шахматную доску — черного дерева и рыбьего зуба, и медленно повертел в красивой, с длинными пальцами руке, искусно вырезанную фигурку.

— Сие пешка, — усмехнулся государь, — она царя не бьет, Борька.

Двери распахнулись, и в палату шагнул атаман Кольцо.

— А, сибиряк, — улыбнулся Иван Васильевич, и махнул рукой Годунову. Тот сложил шахматы, и, поясно поклонившись, вышел.

— Был у меня атаман твой, сказал, что венчаешься ты следующей неделей, — задумчиво сказал царь. «Молодец, Ванька, на вот, подарок, — Иван Васильевич стянул с пальца перстень. «Ну, жена у тебя красивая, повезло тебе. Как в Сибирь ее привезешь — пусть она там с остяцкими бабами-то задружится, все ж кровь ее, а чрез баб к нам и мужики потянулся.

Хватить резать-то, привечать надо те народы, с ласковой рукой к ним идти, не с мечом».

— Так вы ж, государь, говорили…, - пробормотал Кольцо.

Иван Васильевич, улыбаясь, посмотрел на него: «У меня, Ванька, сын растет — так я ему хочу страну передать, в коей люди не в крови друг друга топят, а живут рядом, венчаются, деток рожают. Чрез меч-то многого не построишь, Иван Иванович, а что построишь — не продержится оно.

Вон, брат единокровный тещи твоей будущей, инок Вассиан, упокой Господи его душу, — царь перекрестился, — и вогулам, и остякам проповедовал, и чрез проповеди его многие из оных крещение приняли. Затем и священников я с вами отправляю — церкви надо строить, людей в оных привечать. Слышал ты про короля Филиппа испанского?».

Кольцо молчал.

— Да откуда тебе, ты и читать еле умеешь, небось, — рассмеялся царь. «У них, испанцев, тоже Новый Свет есть, Америка называется. И они сначала оную огнем и мечом завоевывать стали — ну вот как мы Сибирь нашу. А потом поняли, что кострами много-то не добьешься, народ — он к добру тянется. Тако же и нам надо, понял?».

— А как же воеводство-то сибирское? — тихо спросил Кольцо.

— Воеводство, — протянул царь. «Ишь чего захотел. Вот когда у вас там мир будет, когда Кучум под мою руку придет, и все прочие инородцы тоже — тогда об оном и поговорим. Ну, иди, — царь отвернулся, — у тебя со свадьбой хлопот-то много, наверное».

— Благодарствую, государь, — атаман поклонился и вышел.

«Воеводство ему еще поднеси, — усмехнулся про себя царь. «Нет, пусть себя покажет сначала, а потом — подумаем».

Борис Годунов, тихонько открыв боковую дверь, смотрел на резкий, очерченный закатным светом профиль государя. Седая борода Ивана Васильевича играла огнем, будто окунули ее в кровь.

— Пешка, значит, — прошептал Годунов, глядя на зажатую в руке фигурку. «Бывает, что и пешка царя-то бьет, коли верный ход сделает».

Марфа одернула на дочери молочного шелка опашень и улыбнулась: «Тако бывает, когда носишь — я, как тобой непраздна была, меня тоже рвало без передышки первые месяца три. Вот и схуднула ты — так то, не страшно, скоро набирать начнешь. Я, впрочем, как тебя носила, — женщина усмехнулась, — не яства-то богатые ела, а все больше рыбу сырую, тут кого угодно затошнит».

Дочка молчала, опустив красивую голову. Марфа вздохнула, и, легко устроившись на сундуке, сказала: «Иди сюда».

Федосья пристроилась у матери под боком и сказала: «Страшно мне, матушка».

— Ну, так ты думаешь, мне страшно не было? — усмехнулась мать. «Я твоих годов в стойбище оказалась, хоша, конечно и знала их язык немного, а все равно — заместо Лондона-то в чум попасть, думаешь, легко мне было? И я тогда уверена была, что Петра Михайловича-то в живых нет, и батюшки с матушкой у меня уж и не было. Однако справилась. И ты справишься, — Марфа поцеловала дочь в смуглую щеку.

— А ежели с дитем что будет? — вздохнула Федосья. «Там же и лекарей нет».

— Так для сего я тебе вон, сколько трав положила, — показала мать на холщовые мешочки, что виднелись на дне сундука. «И тетрадь, в коей все записала. И не забудь, — мать посчитала на пальцах, — в феврале рожать тебе, как откормишь, — следующей зимой, — сразу начинай настой пить. Травы, что за Большим Камнем растут, для настоя оного, — тоже в той тетради отмечены.

— А Кольцо? — испуганно спросила Федосья. «Вдруг спросит — почему я неплодна».

— А ты глазками сделай — хлоп-хлоп, — мать показала как, и девушка робко рассмеялась, — и скажи: «Да уж не знаю, Ваня, на то Божия воля, видно». Детей, Федосья, надо рожать, как тебе самой хочется — вона, мать дяди Матвея покойного, первая жена батюшки моего — надорвалась родами, и померла, а ведь еще нестарая баба была.

— Конечно, если мужик достойный, — как отчим твой, упокой Господи, душу его, — вздохнула Марфа, — так он поймет, а твой…, Не знаю, Федосья, не нравится он мне. Наплачешься с ним еще.

Девушка вздохнула и потерлась, — как в детстве, — носом о щеку матери.

— Что красивый он, — то я не спорю, — кисло сказала боярыня, — да и, наверное, понятно с чем, там тоже все хорошо.

Федосья зарделась. «Да уж вижу, — усмехнулась мать, — ну, ничего, сегодня ночью уж в брачную постель ляжешь».

— Да уж лежала я в ней, — вдруг, горько, сказала Федосья. «Сейчас так, — она не договорила и махнула рукой.

Мать вдруг рассмеялась и подтолкнула девушку. «А ты что губы кривишь? Разницы-то нет никакой, коли уже сладко тебе с мужиком, так от брачных венцов еще слаще не становится.

— Теперь слушай, дочка — коли с Иваном твоим что случится…, На то и война, — жестко сказала мать, видя, что Федосья открыла рот. «Так вот, ты там не сиди, в Сибири-то — Ермак Тимофеевич сразу тебя на Москву привезет, обещался он. Даже если меня здесь не будет уже — придешь на Английский Двор, денег я им оставлю — они тебя в Лондон отправят. Хоша и трое детей у тебя на руках будет — все равно езжай домой, под крыло материнское».

Федосья вдруг расплакалась. «Матушка, вы простите меня, что так получилось…».

— Да это ты меня прости, — мать обняла ее, — то я виновата.

Женщины помолчали и Марфа, потянув с шеи крест покойного мужа, сказала: «На. То отчима твоего, мы с ним, как детьми еще были, поменялись. Ты его храни».

Федосья поднесла к губам сверкающий алмазами золотой крестик и сказала тихо: «Буду, матушка. И коли мальчик у меня народится — Петром назову. А коли девочка — то Марфой».

— Я вроде жива еще, — сварливо сказала мать, но спорить — не стала.

— Сорочки, — после недолгого молчания сказала боярыня, — я тебе хорошие положила, все ж не нищенка ты.

Она соскочила с сундука и сказала: «Ну, давай закрывать. Обоз ваш уже скоро приедет, все ж завтра и отправляетесь уже».

— Жив отец-то мой? — вдруг спросила Федосья, глядя прямо на Марфу.

— Да кто ж его знает, — вздохнула боярыня, — коли найдешь его, так хорошо. Остяк он был, они к востоку от Большого Камня кочуют. Хороший был мужик, как отчим твой, сейчас и не сыщешь таких людей».

— А как он меня узнает-то, ежели и повстречаемся мы? — грустно спросила Федосья.