"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 300

Как пришла им пора возвращаться в Кашлык, он утопил девку в проруби — путь на юг был долгим, а Ермак Тимофеевич запрещал держать баб в стане. Девка умерла быстро — тем более, что он пару раз ударил ее саблей по голове, — только вот ее взгляд, — черный, как дымящаяся на морозе вода реки, — Кольцо иногда видел во снах.

Он встряхнул головой и твердо сказал: «Ну что ж, так тому и быть. Значит, судьба у меня такая. Прощайте, Федосья Петровна, не поминайте лихом, а я, как любил вас, так и любить буду, до смертного часа моего».

Он, было, повернулся уходить, но краем глаза заметил, как часто и взволнованно дышит боярышня.

«Хорошо, — спокойно сказал себе Кольцо, — а теперь надо осторожно, чтобы не спугнуть».

— Иван Иванович, — жалобно сказала Федосья, — разве то моя вина…, Если б я не сговорена была. Я ведь тоже своего нареченного люблю.

— Ну что ж, — тихо ответил атаман, — значит, повезло ему — не сказать как. Коли вы бы меня любили, Федосья Петровна, я бы на руках вас носил, в золоте-серебре купал, в шелка-бархаты одевал. Коли любили бы вы меня, дак счастливей меня не было бы человека на всем белом свете. А так, — он махнул рукой, — только и остается, что умереть».

— Не надо! — Федосья внезапно уцепилась за рукав его кафтана. «Грех сие!».

— Грех, — горестно ответил Кольцо, — это человека надежды лишать, Федосья Петровна. Зачем жить-то коли, оной нет? Ежели я вам совсем не нравлюсь, — он вдруг гордо вскинул красивую голову, — то дело другое, однако же, показалось мне, что я вам тоже по душе пришелся, хоть самую чуточку?

Пришлись, — краснея, сказала девушка. «Но у меня нареченный есть».

Она вдруг поежилась, запахнув душегрею. Кольцо снял с себя кафтан, оставшись в одной рубашке, и накинул его на плечи девушке. «Там теплее, — сказал он, указывая внутрь сеновала, — не замерзнете, Федосья Петровна».

— Ну, разве если ненадолго, — озабоченно сказала девушка, — а то мне в усадьбу надо, поздно уже.

— Ну конечно, ненадолго, — уверил ее атаман, усмехнувшись про себя. «Нет, ночевать я с ней тут не буду, — холодно подумал он, устраивая Федосью на сене, — хватятся еще. Целку сломаю, и пусть идет себе восвояси, завтра сама прибежит, опосля такого ей деваться некуда будет».

— Ну, так ежели пришелся, Федосья Петровна, — атаман сел вроде рядом с ней, а вроде — и поодаль, глядя на играющий яркими цветами в проеме двери закат, — может, вы мне хоша руку пожать вашу разрешите?

— Ну, если только пожать? — неуверенно сказала девушка, протягивая ему тонкие, смуглые пальцы. Кольцо стал нежно их перебирать, и вдруг — Федосья даже ахнуть не успела, — прижался к ним губами.

— Иван Иванович, — она потянула руку к себе, — невместно ж это!

— Теперь и умирать не страшно, — еле слышно сказал атаман, и руку — отпустил. «А если б я вас поцеловал, Федосья Петровна, — клянусь, — более ничего в жизни мне и не надо было бы».

«Я ж уеду — вдруг, пронзительно, подумала Федосья. «А он на смерть идет, там, в Сибири у себя. Ну что ж от единого поцелуя будет — ничего. Как же это можно — такой жестокой быть, вона, чуть не плачет он».

— Ну, разве если разок только, — пробормотала Федосья, закрывая вспыхнувшее лицо рукавом.

«Молодец, — похвалил себя Кольцо. «Теперича не торопись, девка сторожкая, целку бережет, матерью вышколена. Оно и хорошо, — будет жена верная и покорная, как оной и положено».

Он медленно, нежно поцеловал вишневые, пухлые губы боярышни. Та задрожала вся. «В первый раз-то целуется, — усмехнулся про себя атаман, — не умеет ничего еще. Оно и славно, я таких девок люблю, обучу, как мне надобно».

— Понравилось? — тихо, ласково спросил он, оторвавшись от ее губ.

Девушка только кивнула и опустила голову, спрятав глаза. Воротник сорочки приоткрывал смуглую, высокую шею, и, Кольцо, взяв ее за руку, — боярышня оной не отняла, — прижался губами к ее гладкой коже.

— Иван Иванович! — та, было, попыталась отодвинуться, но атаман положил ее ладошку куда надобно, и с удовлетворением увидел, как взлетели вверх красиво изогнутые, темные брови.

— Это что? — наивно спросила Федосья.

«Господи ты, Боже мой, — чуть не застонал Кольцо, а вслух сказал: «Оное бывает, коли рядом с такой, как вы Федосья Петровна, сидеть, коли целоваться так, как целовались мы.

Вы, может, посмотреть, хотите?».

Та зарделась вся, до кончиков нежных, маленьких ушей, и тихо прошептала: «Разве только одним глазком».

Ее зеленые глаза распахнулись от изумления и Федосья, сглотнув, сказала: «Маменька меня учила, что так бывает, но я, я… — она не закончила и опять покраснела — еще гуще.

— А ведь вы мне можете сладко сделать, Федосья Петровна, — грустно сказала атаман, — но ведь не захотите, наверное. Я же вас и пальцем не трону, вот те крест.

— Я не умею, — опустив взгляд, сказала девушка. «Не понравится вам».

«А ну терпи, — приказал себе Кольцо, — недолго осталось». «Понравится! — горячо уверил он девушку. «Да я о сем и мечтать не мог, Федосья Петровна!».

Он положил ее ладошку куда надо, и сцепил, зубы, — делать она, действительно, ничего не умела.

— Вам хорошо? — озабоченно спросила Федосья Петровна.

— Очень, — уверил ее Кольцо и молящее сказал: «Ежели б я мог хоша раз на вас посмотреть…».

Он сбросил рубашку и продолжил: «Вы ж на меня смотрите…».

Девушка вздохнула и приспустила сорочку, немного ее расстегнув. Кольцо увидел начало высокой, смуглой груди и, помедлив, сказал: «Красивей вас, Федосья Петровна, никого на свете нет!»

Боярышня покраснела и пробормотала: «Неправда это!»

— Да разве ж я б мог вам неправду сказать! — горячо воскликнул Кольцо. «Никогда в жизни я бы оного не сделал! Ну, хотите, я вас всю — с головы до ног, — расцелую, и более ничего не надо мне!»

— Только поцелуете? — жалобно спросила Федосья.

— Конечно! — искренне ответил атаман.

Девушка вздохнула и стала расстегивать сарафан. «А ну потерпи еще! — приказал себе Кольцо. «Недолго осталось».

Соски у нее были вишневые и острые, живот — смуглый и плоский, ноги — длинные, и вся она — несмотря на рост, — под стать Кольцу, и стройность, была мягкая, будто пух.

Нацеловавшись вдосталь, — боярышня покраснела аж красивой, с острыми лопатками, спиной, — он шепнул: «Давайте, Федосья Петровна, я вам тоже сладко сделаю, хочется же вам».

— Невместно же, — слабо сказала боярышня, но Кольцо закрыл ей рот поцелуем и тихо ответил: «Так пальцем же, что ж от пальца-то будет? Ничего, Федосья Петровна».

Она была вся горячая и влажная, и Кольцо с удивлением услышал слабый, низкий стон.

«Если Федосью Петровну обучить, как следует, — усмешливо подумал атаман, — и не скучно с ней будет. Ну, ничего, дорога за Большой Камень долгая, как раз времени хватит».

— Федосеюшка, — ласково прошептал он, — пусти к себе, хоша на ненадолго, вот те крест, ничего делать не буду, просто полежу, и все».

Боярышня неразборчиво что-то проговорила, и Кольцо, устроив ее удобнее, развел в стороны длинные, стройные ноги. «Вот так, — усмехнулся он, нажимая посильнее и целуя ее — глубоко, долго, — вот так, боярышня!»

Федосья внезапно очнулась — боль была короткой, но острой, — и поняла, что жизнь ее сейчас разделилась на две части. Там, за дверью сеновала, в сияющем закате, ее более никто не ждал — она осталась одна, и никто на всем белом свете не смог бы ей сейчас помочь. Она откинула голову назад и заплакала — быстрыми, горячими слезами.

С ней было хорошо, — подумал Кольцо, — она была сладкая, горячая, тесная, — пока еще. В конце она закусила пухлые губы, сдерживая крик.

Он вытерся сеном и привел ее в порядок. Боярышня сжалась вся в комочек, и всхлипывала, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Он лег рядом и поцеловал нежную шейку — сейчас надо было поласкаться.

— Обесчестили вы меня, — сквозь рыданья сказала Федосья. «А ведь обещали, клялись…».

Кольцо чуть не рассмеялся вслух, но вовремя себя одернул. «Так Федосеюшка, — ответил он, целуя ее, — ты ж такая сладкая, ну не удержался я, ну прости, милая. Ничего, сейчас венцом это дело покроем — и бояться нечего».