"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 214

Марфа кивнула, чуть раздув нежные ноздри и прошептала: «Я ж тебе еще там сказала, и сейчас говорю — я вся твоя».

А потом он победительно улыбнулся в темноте, услышав изумление в ее прерывистом, протяжном стоне. Он скользнул вниз — туда, где все было — ровно теплый, тягучий мед.

Он знал, что так случится — его львица, его первая женщина, — была в его руках, и, подняв голову, он с наслаждением увидел, как растерянно смотрят на него зеленые, блестящие глаза.

— Петька, я не верю! — потрясенно сказала Марфа.

— У тебя что — он посмотрел на нее, — усмешливо, — с той ночи не было ни разу?

Она помотала головой и застыла, будто вслушиваясь в себя. «Только с тобой».

— Что это? — потрясенно сказала она тогда. «Что это, Петя? Так разве бывает?». Он, не в силах даже на мгновение оторваться от нее, еще раз ощутил во рту ее сладость, и только потом, целуя ее, прошептал: «Так бывает, Марфа. С любимым бывает».

— Еще хочу, — властно прошептала жена. «Много раз».

Он рассмеялся и пристроил ее на себя — сверху. «А, — Марфа обернулась, и в свете костра он увидел, как играют золотом ее глаза, — чтобы я тоже не ленилась, да?»

Он чуть шлепнул ее пониже спины, и, смотря на то, как она наклоняется, еще успел застонать — ее губы были нежнее всего на свете.

Петя улыбнулся и медленно провел рукой по изгибу ее бедра. «Ох, Марфа», — покачал он головой, «придется тебе многое вспомнить!»

— Так напомни, — шепнула она, оказавшись в его объятьях.

И он начал.

Рано утром Степан постучал в спальню младшего брата — там стояла тишина. Воронцов улыбнулся и быстро взбежал на пролет вверх — в Марфины комнаты. Из ее опочивальни доносился какой-то шепот и легкий, — ровно вода звенит по камням, — смех. Он чуть подергал дверь.

— Ну что еще? — раздался ленивый голос Петьки.

— Я уезжаю, — Степан приблизил губы к замочной скважине.

— Из-за этого меня надо будить ни свет, ни заря? — было слышно, как брат глубоко зевнул, кровать заскрипела, и Марфа, еле сдерживаясь, прыснула.

Дверь чуть приоткрылась, и Петька показался на пороге — он взглянул на брата лазоревыми, заспанными глазами, и нетерпеливо сказал: «Тут холодно, давай быстрее говори, что ты хотел».

— Неблагодарная скотина, — усмехнулся Воронцов.

— Можно, Степа, я потом все это выслушаю, как ты зимой вернешься, а то меня жена ждет, — попросил Петя. «А то, сам понимаешь, мне сейчас надо десять лет разлуки наверстать, недосуг мне, уж извини».

Степан чуть подтолкнул его. «Иди, молодожен!»

— Попутного ветра, Степа! — услышал он, из глубины спальни, серебристый, сладкий голос Марфы.

Эпилог

Плимут, июнь 1577 года

Над заливом кричали чайки. Рыбный рынок уже затихал, полуденное солнце било в глаза, и Степан, на мгновение замедлив шаг, почувствовал запах моря и сохнущих на гальке водорослей.

— Хорошо, дон Диего, — сказал он по-испански мужчине, что шел рядом с ним. «Теперь давайте, расскажите мне про университет Саламанки, где вы учились».

Давид Кардозо вздохнул и заговорил. Степан внимательно слушал.

— Нет, — вдруг сказал он, — Альфонсо де Фонсека, который основал колледж имени себя, — Ворон улыбнулся, — был архиепископом Сантьяго-де-Компостела, не забывайте. И колледж этот предназначался для студентов из Галисии.

— Я запомню, — пообещал Кардозо.

— Нет, вы запишете. Вернетесь на постоялый двор и запишете, — приказал Степан. «Вы поймите, дон Диего, там, — он указал на запад, — среди испанских чиновников, в Новом Свете, много выпускников вашей альма-матер. Тем более в университете, где вы будете преподавать. Бумаги у вас хорошие, достоверные, незачем рисковать по мелочам.

— Я понимаю, — Кардозо помолчал и вдруг спросил: «А вы были в Лиме, дон Эстебан?».

— Был, — лениво отозвался Ворон. «Собор там неплох, а, в общем — скучный город. И жарко — пустыня вокруг. Но для спокойной жизни — в самый раз. Теперь смотрите, дон Диего — поскольку это западное побережье, наши корабли там бывают редко — все же опасно».

— Я слышал, вы сами Кальяо когда-то атаковали, — прервал его Кардозо.

— Да, но не будете же вы сведения передавать, когда город из пушек обстреливают, — рассмеялся Степан. «Не до этого там. В Кальяо сидит наш человечек, — вот с ним на связи и будете. А что уж после — не ваша забота, там другие люди есть. Вам просто надо придумать себе причину для отлучек из Лимы, и все».

— А зачем придумывать? — они спустились к самой воде, и Кардозо, посмотрев на голубую, сверкающую гладь перед ними, вдруг подумал: «Отсюда же до Нового Света — прямая дорога, только море, и все». Он продолжил: «Я же врач, дон Эстебан, и поверьте — неплохой».

— Да уж, — Ворон рассмеялся, — думаю, до Канар вы мне весь экипаж вылечите, хотя какие там у нас болезни — цинги у меня на кораблях отродясь не бывало, я за этим слежу, на свои деньги свежие лимоны покупаю. А от французской болезни, как известно, лекарств еще не придумали, — он усмехнулся.

— Как раз в Новом Свете ее и исследовать, — задумчиво сказал Кардозо, — ее ж оттуда завезли в Европу. Так вот, дон Эстебан, я же буду заниматься медицинской практикой, значит, у меня появятся пациенты. И в Кальяо тоже. Так что будет удобно.

— Разумно, — кивнул Ворон. «Теперь давайте, послушайте про университет Святого Марка, где вам предстоит работать, и не перебивайте — вопросы потом зададите».

Эстер отложила перо и вздохнув, подперев щеку рукой, посмотрела на залив. Отсюда корабль, что стоял на рейде, казался совсем маленьким.

— А он и есть маленький, — сказал ей Давид. «Это же не военное судно, а торговое — незачем привлекать излишнее внимание. На нем даже пушек нет».

Она перечитала письмо к свекрови, и, вложив туда еще одно — для матери, запечатала конверт. «Теперь и весточку семье не передать», — горько подумала девушка. «Оттуда, из Нового Света, посылать ничего нельзя, а когда мы вернемся, про то один Господь ведает».

— Тебе не страшно? — спросил ее отчего-то Давид вчера, когда она сидела над испанским.

— С тобой — нет, — твердо ответила ему Эстер, но сейчас, видя перед собой пустое, без конца и края пространство, она поежилась. «А с Канар придется плыть в Панаму, переправляться там, на мулах через перешеек, и уже оттуда — в Кальяо», — она представила себе карту Южной Америки.

Она поднялась, и, открыв тяжелую, толстого стекла склянку, выпила ложку горького, темного настоя.

Из Амстердама, в марте, она уезжала беременной. Свекровь тогда ахнула: «Может, останешься все же? Как ты с ребенком на руках весь этот путь проделаешь? И теперь у тебя невестки есть, целых две, они тоже понесут, все веселее будет».

Тогда Эстер твердо ответила: «Нет, куда муж, — туда и жена».

А в апреле, уже в Лондоне, она выкинула. Она до сих пор помнила, как лежала, рыдая, прижав рукой тряпки — кровь была сначала медленной, а потом полилась быстрее, ее скрутила боль — тупая, что, то уходила, то возвращалась опять, а потом боли не стало — внутри была только пустота.

Давид осмотрел ее и мягко сказал: «Так бывает, девочка моя. Может, оно и к лучшему — природа отсеивает, — он помедлил, — то, что бы и так не выжило».

— Это был наш ребенок, а не «что!», — закричала тогда на него Эстер. Муж попросил у нее прощения, но Эстер все равно долго не могла забыть это холодное «что», и его пытливые, темные глаза — как, будто перед ним был пациент, а не та, кого он обнимал ночью.

Потом муж твердо велел ей: «Теперь полгода будешь пить вот это снадобье». Эстер понюхала жидкость, — пахло травами, и робко сказала: «Но ведь сказано «Плодитесь и размножайтесь».

— А еще сказано, — сухо ответил муж, — «Выбери жизнь». Тебе надо отдохнуть, тем более, что сейчас впереди долгое путешествие. Не спорь, пожалуйста».

— Думаю, вы справитесь, — Степан внимательно посмотрел на Кардозо. «И помните, — он помедлил, — там немного другие правила, чем здесь, у нас, — Ворон обвел рукой гавань.