"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 1798

Федор, на встречах с Чернышевским осторожно раскручивал ниточки, ведущие от петербургского комитета «Земли и Воли» до кружка польских офицеров в Генштабе. Там сидел ренегат Сигизмунд Сераковский. Федор с удовольствием ждал встречи с капитаном на военном трибунале. Он был уверен, что следы ведут дальше, в Варшаву, к подпольному комитету повстанцев,  и оттуда, на запад, к социалистам Маркса и Энгельса, к добровольцам Гарибальди.

-И в Америке война, - Федор раздул ноздри, - люди с опытом сражаются. Еще сюда кто-нибудь приедет, организовывать наших радикалов. 

В «Земле и Воле» у него был прикормленный осведомитель, литератор Костомаров, однако тот пил, запойно. Толку от него, с недавних пор, было мало.

-Слухи ходят, - мрачно подумал Федор, остановившись перед дверью камеры Чернышевского, - этот не знает ничего, - Воронцов-Вельяминов  посмотрел в глазок, - он здесь с лета сидит. Или делает вид, что не знает. Все равно, мне кажется, кто-то к нам едет.

Это было чутье, такое же, что руководило им за карточным столом. Два лета подряд Федор ездил в Баден-Баден, на рулетку. Мальчиков с женой он отправлял в Павловск, на снятую им дачу, обнесенную стеной, с жандармским караулом у ворот. Федор всегда был в выигрыше. Он  подумал, что пора бы купить собственное имение, где-нибудь под Ораниенбаумом. Северному направлению он не доверял, хотя  там были финны, люди тихие. Федор, все равно,  поднимал палец: «Они тоже себе на уме, господа. Инородцы, одно слово».

-Надо, - решил он.

-Дитя в мае на свет появится..., - он, нежно, улыбнулся.  После выкидыша жена два года не беременела. Федор, за это время, приучил ее к морфию. Теперь она на коленях просила дозу, была покорной и ни в чем ему не прекословила.  За сыновьями она ухаживала хорошо. Федор хмыкнул: «Пусть рожает. Брат ее сдох, у нее никого не осталось. Она теперь никуда не денется». Федор  хотел дочку. Что хотела жена, он не знал, да его это и не интересовало.

-Рождественский пост скоро, - с сожалением вспомнил Федор, - надо пораньше сегодня домой прийти. Посижу с мальчиками, Евангелием позанимаюсь. Поужинаю в семейном кругу, и заберу ее в спальню, - он снял пальто и перебросил его через руку. Он вспомнил длинные, стройные ноги, белую, высокую грудь, рассыпанные по шелковым подушкам каштановые волос. Федор вдохнул сырой, пропитанный потом,  табаком и нечистотами воздух камеры.

-Николай Гаврилович! - радостно сказал Федор, глядя на бледное, обросшее бородой лицо, в дешевом пенсне.

-Вот и я. Должно быть, наскучил. Чайку бы нам, - ласково попросил он у одного из солдат и шагнул в камеру.

В экипаже, по дороге в Третье Отделение, на Фонтанку, Федор наискосок просмотрел очередные главы рукописи. Чернышевский передавал с ним, как он выражался, «на волю», черновики романа. «Бездарь, - пробормотал Федор, - никакого сравнения с Эженом Сю, или Гонкурами». Федор не любил серьезную литературу. По службе он читал и Тургенева, и Толстого, и Достоевского, но зевал над ними.  Достоевский  вышел из ссылки, ему разрешили жить в столице. Федор Михайлович увидел на одном из литературных вечеров Воронцова-Вельяминова. Они славно поговорили, но Федор, слушая рассказы о Сибири, все время чувствовал на себе пристальный, внимательный взгляд карих глаз.

-Он писатель, - успокоил себя Федор, - это у него в крови. Просто изучает меня, и все. Может быть, в книгу вставит, как проповедника либеральных идей, - он едва не рассмеялся вслух. Достоевский замолчал и затянулся дешевой папиросой.

-Впрочем, - он махнул рукой, - все это быльем поросло, Федор Петрович. Даже и вспоминать не стоит. Пойдемте, выпьем за встречу.

- Но больше, больше всего, это моя тайна. Ты видела в зале, как горят щеки, как блистают глаза. Ты видела, они уходили, они приходили; они уходили. Это я увлекала их, здесь комната каждого и каждой - мой приют, в них мои тайны ненарушимы, занавесы дверей, роскошные ковры, поглощающие звук, там тишина, там тайна; они возвращались, это я возвращала их из царства моих тайн на легкое веселье.  Здесь царствую я, - Федор дочитал до конца абзаца и сочно сказал:

-Еще и развратник, к тому же. Все они такие, нигилисты. Хотя, цензура может и пропустить. Они нынче все пропускают, боятся прослыть реакционерами.

Он отбросил рукопись. В экипаже приятно пахло сандалом. Федор закурил египетскую папиросу. Они стояли в пробке на Троицком мосту. Над Невой выл ветер, вода реки была ледяной даже на вид. Федор  поежился и стал вспоминать святцы на май, выбирая имя для дочки.

Ночлежка в покосившемся, деревянном домике в закоулках Сенного рынка просыпалась. Комната была полна людей. На заплеванном полу валялись потрепанные сибирки и грязные сапоги. Пахло перегаром, луком, дешевым, крепким табаком. Он лежал, закинув руки за голову, разглядывая не струганные доски нар. Как Волк и предполагал, перейти границу было просто. До Кенигсберга он добрался по своим настоящим документам. Внутри Европы визы не требовались.

-В Англию пока ехать не стоит, - размышлял Волк, - незачем дразнить дядю. Там ничего и не случится. Бабушка рассказывала, что рабочие в Англии почти лишены стремления к классовой борьбе. Они довольны своей грядкой и пинтой пива по выходным. Надо раскачивать Францию, Бельгию, Германию..., Через два года у нас появится Интернационал. Я стану его представителем на континенте. Только сначала вернусь в Америку, еще повоюю, - Волк хищно улыбнулся.

Паспорт был надежно спрятан в подкладку его рабочей куртки. В  Кенигсберге Волк нанялся матросом на рыбацкую шхуну  и спокойно добрался до Ревеля. Оттуда он доехал в столицу,  с обозом чухонских плотников, вспоминая рассказы бабушки и дяди Поля, о переходе границы. Его, высокого, белокурого, голубоглазого, все принимали за чухонца. Отираясь в Ревеле, Волк успел подхватить местный акцент, и ни у кого подозрения не вызвал. Артель строила сараи на Сенном рынке. Документов здесь не спрашивали. Впрочем, хозяин ночлежки, из отставных солдат, сразу предупредил их, через десятника, петербургского чухонца: «У кого бумаг нет,  с тех беру на десять копеек больше. Вас обратно в Ревель вышлют, а мне штраф платить».

Еще в Кенигсберге Волк досконально изучил карту столицы империи. Память у него была отменная. Он с закрытыми глазами мог найти дорогу к номерам Ренье у Почтамтского моста. Там, по соседству с католической церковью святого Станислава должен был остановиться брат.

-То есть Франсуа Вильнев, то есть я, - ухмыльнулся Волк. Номера были выбраны не случайно. В костеле, как сказали Волку его польские добровольцы, встречались заговорщики из числа офицеров Генерального Штаба, из кружка капитана Сераковского.

Волк соскочил с нар и умылся в оловянном тазу, стоявшем на грубом табурете. Начиналось воскресенье, день отдыха, многие еще храпели. Деревянные ставни комнаты  были наглухо захлопнуты. Одежда у Макса была потрепанная, но чистая. Волк был брезглив. Выйдя во двор, он поежился. Ветер с Невы был злым, пронизывающим.

В первое воскресенье по приезду Волк долго гулял по городу, избегая, впрочем, парадных улиц. Санкт-Петербург ему понравился. Он с удовольствием думал, как, получив документы Вильнева, сможет обедать в хороших ресторанах и навещать кофейни. «Впрочем, - строго сказал себе Волк, - недолго. К Рождеству ты должен быть в Польше, мой дорогой Франсуа».

Брату он сказал, что тот должен ходить к поздней мессе, после обеда. «Я тебя встречу, - усмехнулся Макс, - а дальше все будет просто».  Заговорщики собирались на мессе утренней. Волк, забежав в трактир, выпил стакан крепкого чая. Он сжевал мягкий калач, и поспешил по набережной Фонтанки к Вознесенскому проспекту.

Церковь была уютной, небольшой, с белеными стенами. Волк преклонил колени у чаши со святой водой и быстро огляделся.  Сераковского ему описали. Старший из добровольцев, Юзеф, бывал в Санкт-Петербурге и знал капитана.

-Вот и пан Сигизмунд, - поздравил себя Волк, - все складывается удачно.