"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 1794

Анри открыл грязный конверт и помолчал: «Пожалуй, поспать мне не удастся». Он поднялся: «Хотя бы поел. Спасибо большое».

-Вызов? - Давид кивнул на записку.

-Да, - Анри устало потер лицо руками. Он прошел на кухню.  В плите тлели угли. Открыв заслонку, Анри кинул туда бумагу. Она рассыпалась на мелкие, черные хлопья. Анри помылся и взял в гардеробной самый простой костюм и потрепанную, старую рубашку. Он вышел на бульвар Сен-Жермен. Город  проснулся, мальчишки бегали по улицам, предлагая газеты. Пахло кофе, с реки дул свежий ветер. Анри засунул руки в карманы крепкого, поношенного пиджака и пошел к Сене. На Правом Берегу, в трущобах вокруг рынка Ле-Аль, его ждал брат.

В купе первого класса приятно пахло египетским табаком и эссенцией ландыша. Девушка,  маленького роста, ниже пяти футов, сидела на бархатном диване, с вышиванием в руках. В кудрявых, светлых волосах играло солнце. Она восторженно посмотрела в окно: «Так быстро, папа!». Поезд проезжал западные окраины Парижа.

-Вовсе не быстро, - маркиз де Монтреваль отложил «Саламбо»:

-«Всеобщая история» Полибия страдает лакунами. Нельзя не признать, что месье Флобер проделал большую работу, в написании этой книги.

Он посмотрел на золотой хронометр: «Всего лишь тридцать миль в час, милая».  Большие, серые глаза Элизы взглянули на книгу:

-Может быть, папа разрешит мне ее почитать? Вряд ли. Он ее купил потому, что любит историю. Месье Флобер не для девушек, - она, незаметно, вздохнула: «Папа, а ты не боишься ездить по  железной дороге? После…, - Элиза замялась.

-Двадцать лет прошло, - Жан усмехнулся.

-Конечно, сначала было тяжело. Мы  возвращались из Версаля, после празднества в честь короля Луи-Филиппа. Поезд был переполнен, почти восемьсот человек, - он посмотрел куда-то вдаль.

-Бенедикт и Антония были в соседнем с нами купе. Тогда двери вагонов еще запирали, - он привстал, взяв костыль, и повернул бронзовую ручку.

-После этого прекратили. Вагоны сошли с рельсов, -  маркиз чиркнул спичкой.

-Я и не помню ничего, милая. Я твою бабушку своим телом закрыл, а потом, - он указал на шрам, что виднелся у него на виске, - потом мне на голову что-то свалилось, и я сознание потерял. Очнулся в палатке, на операционном столе. С ожогами, с ногой искалеченной…, Бабушка твоя, и тетя Мадлен, как мне сказали, сразу погибли, когда вагон перевернулся. Меня самого только через три часа из-под обломков вытащили, - он затянулся папиросой: «Несколько лет, конечно, не ездил, а потом пришлось, - маркиз развел руками, - я боевой офицер. Надо смотреть в лицо своим страхам, - он стряхнул пепел в серебряное блюдечко с эмблемой железной дороги.

Жан, внезапно, улыбнулся: «Ты помни, если тебе при дворе кто-то по душе придется, в Ренн возвращаться не обязательно».

Элиза потянулась и положила свою маленькую, с детскими пальчиками, руку в его ладонь: «Я говорила, - твердо сказала девушка, - говорила, папа. Когда мне двадцать один исполнится. Я не хочу тебя бросать».

-Я, может быть, не доживу, - сварливо сказал маркиз. Дочь отозвалась: «Тебе шестидесяти не было, папа. Ты меня под венец поведешь». Жан достал из саквояжа папку: «Давай я тебе хотя бы цифры покажу, что касается приданого твоего».

Элиза замахала руками: «Нет, нет! Ты знаешь, папа, у меня они сразу в голове прыгают».

У нее с детства было так, дальше таблицы умножения девочка не продвинулась. В монастыре, впрочем, на уроках математики больше ничего и не преподавали. Элиза отлично играла на фортепиано, вышивала, знала три языка, и писала красивые сочинения о природе, нравственности и религии. Отец только смеялся: «Твоя прабабушка Марта отлично в математике разбиралась, а ты в тетю Веронику. У нее тоже с цифрами плохо».

Тетя присылала им все свои новые книги. Элиза, зачарованно, подумала:

-Такая хорошая эта повесть, о синьоре Гарибальди! Там девушка выросла в монастыре, думает, что она сирота, подкидыш, а оказывается, она незаконная дочь папы римского, - Элиза почувствовала, что краснеет, и вернулась к вышиванию.

Жан повертел письмо. Аарон сообщал, что ушел из армии и теперь служит каноником в соборе Кентербери.

-Анита так мне и не написала, -  прочел маркиз.

-Еще архиепископом станет, - подумал Жан, - он  молодой, моложе меня. Едва за пятьдесят. Бедный Аарон, потерять дочь…, О Воронцовых-Вельяминовых ничего неизвестно, о Юджинии, о Марте, что в Россию уехала, о Мирьям, - он невольно взглянул на дочь: «Господи, убереги ее от всякой беды».

Элиза вышивала обложку для молитвенника и думала, что в Париже надо обязательно сходить к врачу.

-Кузен Анри доктор, но ведь он совсем молод, едва за двадцать…, - девушка склонилась над пяльцами, - это неудобно, он родственник. Он порекомендует кого-нибудь.

Их семейный врач, в Ренне, старик, лечивший Элизу еще ребенком, усмехался:

-Вам  семнадцать, ваша светлость. Я видел девушек, у которых все начиналось к двадцати годам. Тем более, вы небольшого роста. Все у вас в порядке, - Элиза скосила глаза на свою грудь:

-Все равно маленькая. Я толстушка, а она все равно маленькая. У моих ровесниц в монастырской школе все в порядке, а у меня…Может, конечно, я и зря беспокоюсь. Папе говорить не буду, - решила Элиза, - незачем ему волноваться.

Она не все говорила отцу. Получив в сентябре письмо от кузена Виллема, Элиза вздохнула:

-Я  знаю, папа не поддерживает переписку с бароном де ла Марком. Но мне папа не запрещал ничего.

Кузен писал, что он уехал в Германию, в университет Гейдельберга, учиться на горного инженера. «Мне предстоит управлять шахтами, кузина. Нужно самому разобраться, что происходит под землей. Сестра моя, как и вы, в монастыре, во Флерюсе. С ней все хорошо».

Элиза ответила, что поздравляет кузена с поступлением в университет, и всегда будет рада весточке. Жан сидел, любуясь полуденным солнцем, играющим  в скромной прическе дочери. Кудрявые волосы были стянуты узлом на затылке и украшены серебряным гребнем. Она была в шерстяном, закрытом платье цвета голубиного крыла.

-Месье Ворт сошьет ей гардероб, для двора, а драгоценности все в банке, - вспомнил Жан: «Какая она у меня красавица все-таки».  На белых, цвета лучших сливок щеках рассыпались веснушки.

-Прибываем! Прибываем! Вокзал Монпарнас! - донеслось из коридора. «Я никогда не была в Париже, - поняла Элиза, - никогда…Господи, как шумно…, - она выглянула в открытое окно и увидела закопченные, стеклянные своды, толкотню людей на платформе, снующих носильщиков, лотки с лимонадом, табаком и газетами.

-Сюда, месье, - услышала она уверенный, мужской голос: «Вагон первого класса. Сразу несите вещи в экипаж, он у главного входа. На имя месье Кардозо».

Элиза увидела, как носильщик кланяется высокому, широкоплечему мужчине в хорошем, темной шерсти костюме и крахмальной рубашке. Он был в мягкой шляпе. Повернувшись, сняв ее, мужчина улыбнулся. Элиза поняла: «Кузен Давид. Он в кипе. Папа говорил, он еврей».

-Давид нас встречает, - отец взял костыль: «Бедный мальчик, тоже, как Анри с Максом, круглый сирота. Еще и сестра у него пропала, в Америке. Я рассказывал тебе».

Дверь купе отворилась, запахло чем-то пряным. Давид пожал руку маркизу:

-Нет, нет, дядя Жан, я обо всем договорился. Сейчас я провожу кузину…, - он, внезапно замолчал, - кузину Элизу…- Давид, будто, забыл, что он хотел сказать.

Она была вся маленькая, будто вылепленная из сахара и волосы у нее были, светлые, золотистые, как лен. Большие, серые глаза доверчиво взглянули на него.

-Рада встрече, кузен Давид, - девушка присела и покраснела.

-Будто рассвет, - он едва заставил себя отвести взгляд от пышного кринолина, от скромного, глухого воротника платья.

-Провожу, - повторил Давид, - усажу в экипаж и вернусь за вами, дядя Жан. Ни о чем не волнуйтесь. В пансионе вас ждут, а сегодня вечером мы обедаем на рю Мобийон. Мы не дежурим, сможем подольше посидеть. Простите, - Давид внезапно покраснел, - простите, кузина, что не предлагаю руку, мне нельзя…