"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 1737

На пороге он оглянулся в сторону ворот. Форт перевели в боевой режим, на стенах горели огромные,  видные за пять миль факелы. «Нож был индейский, - вспомнил Дэниел, - а вот фургоны..., У них обычно нет фургонов, хотя они могли до этого напасть на кого-то из переселенцев. Нет смысла ее искать. Кто-то заберет ее себе в жены, и она состарится среди этих дикарей. Или убежит, но не выдержит, умрет в прерии. Но  я за нее отомщу, разумеется, - он вскинул голову и увидел огонек свечи в спальне у деда.

Дэниел поднялся наверх и толкнул дверь. Кузен сидел у постели, читая Псалмы. Дэниел бросил один взгляд на мертвенное, обрамленное седой бородой лицо Натана. «Когда, - только и спросил он, - когда, Джошуа?»

Рав Горовиц прервался и вытер лицо рукавом сюртука.

-Днем, Дэниел, - вздохнул он, - дедушка..., только ненадолго в сознание пришел, спросил, что с Мирьям, где она, где ты…. «Шма» я за него сказал, он в беспамятство впал. Бабушка там, - Джошуа махнул рукой,  - в синагоге. Я завтра..., - он опустил голову в ладони и заплакал.

Дэниел гладил его по плечам, а потом вздохнул: «Я договорюсь, насчет транспорта в Ньюпорт, не беспокойся».

-Тебе, наверное, надо здесь остаться, - Джошуа всхлипнул, - искать Мирьям? Что там? - он указал за окно.

-Не нашли, - Дэниел опустился на стул. Джошуа порылся в кармане сюртука и протянул ему кипу: «Но будем продолжать, конечно, - было темно, огонек свечи едва колебался: «Я тебя попросить хотел, - Дэниел передал Джошуа кинжал, - напиши Давиду, отошли ему..., Ты все-таки раввин».

Джошуа, было, хотел ответить, но потом только кивнул. Он вернулся к Псалмам. Дэниел сидел, борясь со слезами, глядя на спокойное, умиротворенное лицо Натана, слушая размеренный, ровный голос: «Только добро и милосердие будут сопровождать меня во все дни жизни моей, и я буду пребывать в Доме Бога долгие годы».

-Аминь, - отозвался Дэниел. Он замер, гладя прохладные, мертвые, такие знакомые пальцы деда.

Солт-Лейк-Сити

Огромная, скудно обставленная гостиная на первом этаже дома освещалась несколькими оловянными канделябрами. Пахло воском, мылом, и, навязчиво, вареными овощами. Окна были открыты на выметенный, без единого деревца двор. Ограда, в три человеческих роста, ощетинилась заостренными кольями. У ворот расхаживала охрана, в холщовых куртках, с винтовками.

Ее везли сюда связанной. Она лежала в фургоне, шепча: «Дэниел меня найдет, обязательно. Он приедет за мной, он поймет, что это мормоны». Мирьям смотрела в щели между досками. За ними простиралась бесконечная, голая прерия. «О нем не говорили, - вспомнила девушка, - тетя Батшева никогда не упоминала о младшем сыне, и дядя Натан  тоже». Дэниел приехал в столицу на Песах. Гуляя с Мирьям гуляли по Вашингтону, офицер, неохотно сказал: «Мой дядя, отец Джошуа, он стал вероотступником. Ты только у бабушки и дедушки ничего не спрашивай, они до сих пор..., - юноша повел рукой.

Мирьям кивнула и вспомнила рассказы отца. «Элияху Горовиц, - подумала он, глядя на апостола, - тот уселся во главе длинного, пустого стола, положив перед собой Книгу Мормона, - Элияху Горовиц…, Он тоже  двести лет назад ушел к Шабтаю Цви. Жена с ним из-за этого развелась. Господи, - она заставила себя не вспоминать нож, перерезавший горло Батшевы, - Господи, он сумасшедший, этот старейшина Смит. Надо бежать отсюда..., - Мирьям, незаметно оглянулась и вздрогнула. На нее смотрели пустые глаза женщин.

Они сидели, с дочерьми, на одной стороне стола, мальчики были напротив. Все жены носили одинаковые, серые платья и холщовые чепцы. Такие Мирьям видела только на старых портретах, прошлого века. Несколько женщин были заметно, беременны. Самых младших детей сюда не привели. Младенцы, вместе с матерями оставались наверху. Их приносили на семейный вечер, только, когда детям исполнялся год.

-Господи, - вздохнула Мирьям, - они  все бледные, как будто в подземелье живут.

Девушка осторожно подняла руку и коснулась синяка у себя на скуле. Апостол, во время пути через прерию, приходил к ней каждый день. Он развязывал Мирьям ноги. Приставив к голове револьвер, Смит отворачивался. Потом, когда девушка вставала с ведра,  он заматывал веревку вокруг ее щиколоток и сам ее кормил, с ложки. Сначала Мирьям выплевывала еду, размятую, вареную кукурузу.

Смит убрал миску и вздохнул:

-Ибо Господь сказал Моисею: скажи сынам Израилевым: вы народ жестоковыйный; если Я пойду среди вас, то в одну минуту истреблю вас, - он засучил рукав куртки и ударил девушку.

Мирьям лежала, тихо плача, чувствуя на губах вкус крови. Лицо было испещрено синяками. Смит,  наклонившись, сомкнул руки на ее шее: «Будь покорной, голубица». Он сильно надавил. Мирьям забилась, пытаясь вдохнуть воздух. В голове гудело. Девушка закрыла глаза и услышала ласковый, тихий голос: «Яэль, жена Хевера, взяла кол от шатра, и взяла молот в руку свою, и подошла к нему тихонько, и вонзила кол в висок его так, что приколола к земле; а он спал от усталости, и умер».

-Это женщина, - Мирьям почувствовала, что задыхается, - женщина говорила..., Я помню, так Яэль  убила Сисеру, врага еврейского народа..., Господи, я сейчас умру...»

Она ощутила прикосновение прохладной руки: «Просто жди, милая. Господь обо всем позаботится. А ты доживешь до возраста седины».

-Семьдесят лет, - поняла Мирьям и выдавила из себя: «Отпустите..., пожалуйста..., я не буду...»

Апостол поднялся и улыбнулся, глядя на ее избитое лицо: «Вот и хорошо».

Ее привезли в Солт-Лейк-Сити. Мирьям увидела в щели невысокие, деревянные дома, стройку на площади, бородатых мужчин, в сюртуках и куртках, женщин, в скромных, невидных платьях. Она услышала скрип ворот, фургон остановился. Смит провел ее по пустому коридору в каморку, с брошенными на пол одеялами, с крохотной умывальной, где стояли таз и ведро. Он кивнул внутрь и протянул Мирьям ее суму.

Тору Смит не трогал. Он только полистал томик: «Ты узнаешь новый завет, голубица, завет пророка нашего, Джозефа  Смита, данный ему на скрижалях ангелом Морони. Однако возьми, - апостол протянул ей Тору, - возьми, чистая моя, жемчужина дома Израилева. Я не хочу отнимать у тебя Слово Божье».

Когда они пересекали прерию, Смит каждый день читал ей из Книги Мормона, монотонным, размеренным голосом. Мирьям даже не слушала его. Девушка сидела, глядя на дощатую стену фургона: «Дэниел меня спасет, не может не спасти. Он  меня любит, он писал, говорил...»

Ночью до нее донесся далекий, женский голос. Мирьям пошевелилась: «Мама...». Девушка прислушалась и покачала головой: «Нет, не она». Мирьям знала, что у нее есть бабушка в Польше. Ханеле аккуратно передавала письма в Амстердам. Бабушка не признавала почты. Шмуэль только усмехался: «С торговцами, так с торговцами.  Действительно, - он подмигивал детям, - так безопасней». 

-Я никогда не видела бабушку Ханеле, - Мирьям пошевелилась и застонала - тело болело, апостол бил ее ногами. «Никогда не видела...»

-Не надо видеть, - она услышала, что женщина улыбается: «Ты и не можешь, милая. Я тебя вижу, и так будет всегда. Тебя другой человек спасет, но сначала, - женщина помолчала, - сначала тебе надо выполнить то, что предначертано».

-Мама говорила, - Мирьям подышала и отчего-то улыбнулась, - была тихая, звездная ночь, в щели веяло теплым, наполненным запахом трав, ветром, - говорила, что вы все знаете...

-Не все, - женщина усмехнулась, - но многое. То не любовь была, милая моя. Любовь тебя еще ждет, - настало молчание. Мирьям, требовательно, спросила: «Когда?»

-Скоро, - только и сказала женщина, а потом она исчезла и наступила тишина.

-Не любовь, - повторила Мирьям, и ощутила слезы у себя на глазах, - не любовь..., Но как, же так, мы писали друг другу, и здесь, в Америке, Дэниел говорил, что любит меня..., - девушка не выдержала и заплакала.  Смит не упоминал, зачем он ее похитил. Оглядывая жен апостола, Мирьям зло подумала: «Для чего я ему? Здесь, - она быстро посчитала, - больше чем три десятка, и все молоденькие. Этой, - она покосилась на сидящую рядом, беременную девушку, - вряд ли больше шестнадцати».  Дети не возились, не шуршали, даже не разговаривали.  Они сидели, опустив головы. Тикали простые часы на стене. Мирьям заметила, что у некоторых женщин на лицах свежие синяки.