"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 170

— Черт, свобода, — вдруг улыбнулся датчанин. «Не верю».

Степан увидел кого-то у входа в камеру Роде и застыл, прижавшись к стене. «Солдаты же едят, — вспомнил он донесения резидента, что, вместе с планом замка и слепком ключей, передал ему Джон. «Кто это? — он вгляделся и похолодел.

Мужчина вдруг почувствовал руку у себя на плече и застыл. «Обернись, — сказал давно забытый голос. «Мерзавец, — подумал мужчина, — как вымахал-то, а плечи какие — медведь медведем». Единственный глаз, — синий будто Зунд, — оглядел его.

Мужчина было потянулся за пистолетом, но почувствовал холод клинка, что коснулся его груди.

— Оставь, — сказал Степан по-русски, и лениво улыбнулся. «Помнишь же, я еще мальчишкой сильнее тебя был».

«Но не быстрее, — подумал мужчина и одним, легким движением вонзил кинжал в бок противнику. Тот откинулся назад, но, сцепив, зубы, устоял на ногах, и сделал выпад клинком.

Шпага вошла в тело, будто в масло, и пригвоздила мужчину к деревянной двери. Кровь хлынула сразу — алая, быстрая. «Как река, — успел подумать мужчина.

Ворон, наклоняясь к нему, зажимая рану рукой, шепнул: «Гори в аду, Матвей Федорович».

Роде посмотрел на судорожно дергающегося человека и спросил изумленно: «А мы куда?».

— А мы в Англию, герр Карстен, и побыстрее, — ответил Степан, морщась от боли. «Ее Величество королева Елизавета предлагает вам работу».

Эпилог

Флоренция, июль 1576 года

На улице было совсем тихо и еще не жарко — едва взошло солнце. Петя привалился к стене дома на углу того самого незаметного проулка, и снял медальон — внутри была прядка мягких, каштановых волос.

Украшение ему передали на брюссельском рынке в мае — какой-то человек в одежде купца толкнул Воронцова, и долго извинялся, раскланиваясь перед ним. Петя проверил кошелек — все было на месте, и вдруг похолодел, почувствовав в кармане гладкое, тяжелое золото.

Вернувшись в свои комнаты, он долго перечитывал записку от Джона, а потом, уронив голову на руки, просто смотрел на долгий, нежной зелени закат, вспоминая ту августовскую ночь во Флоренции, и как она считала что-то на пальцах.

Потом он собрался, и пошел туда, где ему можно было появляться только, когда речь шла о жизни и смерти.

Они встретились с Джоном ранним утром, в пронизанном солнцем перелеске где-то на французской границе.

Джон посмотрел на лицо своего работника и еще раз возблагодарил Бога за то, что есть на свете Марта.

— Все хорошо, — сказал себе он, — ребенок родился, здоровый, он в безопасности, пусть Корвино доделает свои дела тут и едет их забирать. Потом Орсини вернется во Флоренцию, Джованни убьет его, и пусть Питер идет со своей Изабеллой под венец.

— Но ты не можешь сейчас ехать, — жестко сказал он тогда. «Сначала заверши то, что начал.

Поедешь в июле, как вы и договаривались».

— Там мой ребенок! — тихо, твердо сказал Воронцов.

— Я понимаю, — вздохнул Джон. «Право, Корвино, потерпи. Еще немного — и ты будешь в Тоскане. Увезешь их в Лондон, и сиди там с ними всю оставшуюся жизнь, пожалуйста».

— Ты не написал мальчик это, или девочка, — неожиданно сказал Петя. «Почему?»

Джон увидел глаза Пети и ворчливо сказал: «Потому что Изабеллу опекала настолько умная женщина, что даже я не знаю, — кто там родился. И так безопасней, поверь мне».

Он, наконец, собрал в себе силы свернуть за угол и чуть слышно постучать в дверь. Даже не дожидаясь, пока она закроется, едва увидев любимую, Петя опустился на колени.

Изабелла вдруг заплакала — тихо, почти неслышно, и погладила его по голове. «Наконец-то, милый мой, — сказала она. «Наконец-то мы вместе».

Еще на лестнице, не сдерживаясь, он стал раздевать ее.

— Господи, как я скучал, как я скучал по тебе, как я люблю тебя! — шептал Петя.

Распустив ей косы, он осторожно уложил ее на постель и коснулся губами груди. Женщина вздрогнула. Он понял. «Счастье мое, — сказал Петя, нежно, — как только мог, — целуя ее. «Я так виноват перед тобой, ты ведь была совсем одна».

— Мне помогала моя подруга, венецианка, — Изабелла улыбнулась.

— Очень надежная женщина, от вас. Жалко, что она сейчас уехала, а то бы вы познакомились.

Она и девочку нашу приняла, — герцогиня помолчала, и вдруг, — Воронцов даже испугался, — расплакалась.

— Я ее кормила неделю, Пьетро. Она такая хорошая девочка, спокойная, я просто лежала там, у них, в деревенском доме, вместе с ней. Кормила и думала — а вдруг с тобой что-то случилось, вдруг я тебя больше не увижу, и ты даже не узнаешь, что у нас есть дочь?

— А потом, — она отвернулась, уткнув лицо в сгиб локтя, — мне надо было уезжать. Она спала, и я просто перекрестила ее с порога — чтобы не разбудить.

Но я иногда вижу во сне, что прикладываю ее к груди. Я тогда лежала и молилась об одном — чтобы ты вернулся за нами, — она подняла заплаканное, прекрасное лицо и улыбнулась.

— Я не могу, не могу без тебя, — он обнял ее, — всю, и вдруг сказал: «Ты знаешь, какая ты красивая! Ты сейчас еще красивее, чем была!»

— У меня, — она вдруг покраснела, — и показала на грудь, — видишь, какая большая стала. И тут, — она повела рукой у живота, — тоже не так, как было.

— Нет, нет, — он вдохнул запах роз. «Ты самая прекрасная женщина на свете, и такой останешься всегда. Иди ко мне, пожалуйста».

И потом он мог повторять только одно, беспрестанно, не в силах оторваться от ее тела: «Я так люблю тебя, так люблю!»

Она, улыбаясь, пристроилась у него на плече, и Петя, обняв ее, сказал:

— Вот что. Ты сейчас собирайся там, на вилле, и будь готова к вечеру. Я встречу Джованни, и на закате вернемся. Заберу тебя, заедем за маленькой, — и в Лондон.

— Пьетро, — она вдруг наклонилась и пошарила среди сброшенной одежды. «Вот, — Изабелла протянула ему сложенное письмо. «Это та самая деревня, где наша доченька. Пусть будет у тебя, хорошо? Просто так, мало ли».

— Никаких «мало ли», — ворчливо ответил Петя, но, увидев ее глаза, взял листок, и положил внутрь своего медальона.

Паоло Орсини привязал лошадь в перелеске, неподалеку от виллы дель Поджио. Он поднялся по мраморной лестнице и прислушался — вокруг стояла тишина.

В комнатах никого не было. «Отпустила слуг, — герцог усмехнулся и прошел в опочивальню жены. Кровать с тех пор сделали новую, но спальня почти не изменилась — вот тут она стояла на коленях, еще в свадебном платье гранатового бархата, расшитом золотом, и рыдала, хватая его за ноги: «Не надо, пожалуйста, не надо! Я боюсь!»

Он тогда порвал платье — в клочья, и, отхлестав ее по щекам, сказал: «Ты, Изабелла, помни — ты моя жена, перед Богом и людьми, что я хочу, то с тобой и делаю, на то я и муж».

Потом она опять плакала и просила: «Мне больно, пожалуйста, не надо больше!».

Он посмотрел на распухшее от пощечин, зареванное, еще детское лицо, и, улыбнувшись, сказал: «Хорошо, милая, сейчас будет не больно». Он столкнул жену с кровати и поставил на колени. Потом ее вырвало, и Орсини, поморщившись, сказал: «Сама вытирай, слуги спят уже».

Он вспомнил, как жена ползала на коленях, елозя по полу остатками платья, и усмехнулся:

«Сучка. Сучкой была, такой и осталась».

Он вытянулся на кровати и стал ждать.

Письмо от шурина ему доставили прямо в Палермо. Рейд был успешным. Тунис, они, конечно, не отбили, — для этого надо было больше, чем пятьдесят галер, но турок потрепали изрядно. Он собирался ехать прямо в Венецию, к той сладкой стерве, и теперь-то точно увезти ее в Браччано.

— Буду насиловать ее всю дорогу до Рима, — подумал тогда Орсини, сдирая со сложенного втрое листка печать герцогства Тосканского.

— Привезу в замок уже беременной, и пусть сидит там под охраной. Детям там хорошо будет — озеро, лес, с мальчишкой можно на лодке походить, под парусом. Вообще надо будет им учителей из Рима привезти, ближе к осени. А потом Марта родит, и успокоится, поймет, что бежать ей некуда, да и незачем.