"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 1616

-Кроу, - писал Степан. «Мартин Кроу. У него был сын, Питер, мой ровесник. Мой кузен. Они в Англии, они не могли погибнуть».  Он был уверен, что найдет их. Он засыпал и просыпался с этой мыслью, каждый день.

-Найду, - пообещал он себе сейчас и принялся за ужин. Жандарм принес ему тарелку щей, кислый, ржаной хлеб, и чай.

Потом он посидел над чертежами. Ложась спать,  Степан взял с полки книгу.

-Федя мне говорил, - вспомнил Степан, - он знает этого господина Достоевского, сочинителя. В какой-то кружок литературный с ним ходит. Тот тоже  инженерное училище заканчивал.

Он раскрыл мягкие, потрепанные страницы.

- Бесценная моя Варвара Алексеевна! - читал Степан, -  Вчера я был счастлив, чрезмерно счастлив, донельзя счастлив! Вы хоть раз в жизни, упрямица, меня послушались. Так вы-таки поняли, чего мне хотелось, чего сердчишку моему хотелось! Вижу, уголочек занавески у окна вашего загнут и прицеплен к горшку с бальзамином, точнехонько так, как я вам тогда намекал; тут же показалось мне, что и личико ваше мелькнуло у окна, что и вы ко мне из комнатки вашей смотрели, что и вы обо мне думали.

Степан отложил книгу. Он заплакал, опустив лицо в большие ладони.

В гостиной было накурено. Стол усеивали полупустые стаканы с жидким чаем, пепельницы, разбросанные листы бумаги. Кто-то из студентов, присев к старому фортепьяно, тихонько, одним пальцем, наигрывал «Марсельезу». Хозяин собрания оторвался от своих записей. Подняв голову, он погладил темную бородку: «Послушайте».

Он начал читать по-французски:

-Народные массы Парижа проводили в последний путь товарища Мишеля, убитого на баррикадах со знаменем революции в руках. Товарищ Мишель, известный пролетариату, как Волк, с шестнадцати лет служил делу рабочего класса. Его знали в шахтах, и на фабриках, как неутомимого пропагандиста, и организатора забастовок. Товарищ Мишель всегда подчеркивал важность образования для пролетариата и крестьян, необходимость развития их самосознания. Он был похоронен на кладбище Пер-Лашез. На его могиле начался стихийный митинг, переросший в столкновения с полицией. Кровь Волка, товарищи, не останется не отмщенной. Революции в Италии и Венгрии подчеркивают тот факт, что наша борьба сейчас в самом разгаре. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Союз Коммунистов.

В комнате настало молчание. Кто-то, робко, спросил: «Михаил Васильевич, а откуда это воззвание?»

Петрашевский только улыбнулся: «Я не зря переводчиком в министерстве иностранных дел служу. Имею доступ к таким материалам, - он положил ладонь на бумагу, - а память у меня хорошая».

 -Надо, Михаил Васильевич, - сказал высокий, рыжий, голубоглазый юноша, в простом сюртуке, - надо собрание организовать. Как мы в честь Шарля Фурье делали. Поговорим о французской революции, о товарище Мишеле, песни Беранже споем…, Мне кажется, это сейчас будет очень, кстати, - он оглянулся, будто ища поддержки. У него была красивая, широкая улыбка, и большие глаза, доверчивые, в рыжих, длинных ресницах.

-Бедный мальчик, - вздохнул про себя Петрашевский. «Сиротой вырос, из-за этого чудовища, императора Николая. Сын декабриста, как можно ему не доверять? Плоть от плоти революции. Надо только с ним поговорить, наедине. Предупредить, чтобы осторожней был. Двадцать один год, юноша совсем. Не след ему Сибирью заканчивать».

Студенты одобрительно загудели. Петрашевский предложил: «Давайте поручим Федору Петровичу подготовку такого собрания, все согласны? Скинемся деньгами. Купим булок, сахара, пару бутылок вина…»

-Девушек бы пригласить, - вздохнул кто-то, но Воронцов-Вельяминов только покачал головой: «Нет, нет. Мне и самому потанцевать хочется, - он еще совсем по-мальчишески рассмеялся, - но мы с вами, господа, друг друга знаем,  связаны общим делом, а посторонние, - он помрачнел, - могут быть опасны».

-Вот и договорились, - заключил Петрашевский. «Когда-нибудь, господа, - он мечтательно поднял глаза, - когда-нибудь наши имена будут высечены на памятнике, здесь, в столице. Тем, кто выступал против самодержавия. И ваш отец, Федор Петрович, - он взглянул на юношу, - его имя не забудут».

-Товарищ, верь, взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

И на обломках самовластья,

Напишут наши имена, - пробормотал сидевший в углу юноша в потертом сюртуке. Он откинул ладонью со лба длинные, немного вьющиеся волосы.

-Алексей Петрович, - умоляюще попросил Воронцов-Вельяминов, - мы все любим Пушкина, но ваши стихи мы тоже любим. Пожалуйста. Свежего чаю заварим и послушаем вас.

Студенты зашумели. Плещеев, покусав карандаш, проворчал: «Там все еще сырое. Не след такое читать».

-Так старое! - попросили его. «То, что вы два года назад написали».

Когда на столе появился фаянсовый чайник с заваркой, Плещеев поднялся: «Слушайте».

Вперед! без страха и сомненья

На подвиг доблестный, друзья!

Зарю святого искупленья

Уж в небесах завидел я!

Юноши, восторженно, захлопали. Федор, незаметно утер слезы: «Это ведь и вправду, Алексей Петрович, наша, русская, «Марсельеза»! Господи, дожить бы до того времени, как ее на баррикадах петь будут, на Невском проспекте».

Расходились поздно. Федор шел, дымя папироской. Ночью, никто к такому не придирался. Он провожал невысокого, легкого, русоволосого мужчину. На углу Вознесенского проспекта тот остановился, и вдохнул ветер с Невы:

-Как хорошо сейчас, Федор Петрович, - он глядел на весеннее, нежное небо. «Скоро белые ночи начнутся. Можно будет до утра по улицам бродить, и стихи читать. Помните, той весной мы с вами так и делали?»

-Прозрачный сумрак, блеск безлунный, когда я в комнате своей, пишу, читаю без лампады…- Федор посмотрел на виднеющийся вдали золоченый шпиль.

-И ясны спящие громады пустынных улиц и светла Адмиралтейская игла, - закончил его спутник. Он тоже свернул папироску и прислонился к воротам дома:

-Выше Пушкина, конечно, нет никого. Мужчина затянулся и покраснел: «Я тоже о белых ночах думаю. Послушайте, Федор Петрович, - он закрыл глаза.

-Есть что-то неизъяснимо трогательное в нашей петербургской природе, когда она, с наступлением весны, вдруг выкажет всю мощь свою, все дарованные ей небом силы опушится, разрядится, упестрится цветами... Как-то невольно напоминает она мне ту девушку, чахлую и хворую, на которую вы смотрите иногда с сожалением, иногда с какою-то сострадательною любовью, иногда же просто не замечаете ее, но которая вдруг, на один миг, как-то нечаянно сделается чудно прекрасной…, - он встряхнул головой и рассмеялся: «Это наброски, черновики».

-Это очень, очень хорошо, Федор Михайлович, - юноша пожал ему руку: «Спасибо вам».

Достоевский посмотрел на Воронцова-Вельяминова: «Помните, Федор Петрович, вы мне рассказывали, как сиротой росли, в доме воспитательном. Как Богу молились, как плакали…- он, внезапно, смешался. Порывшись в карманах сюртука, Достоевский пробормотал: «Мне это надо записать, непременно…, Слезинка ребенка…, Как на грех, карандаша нет под рукой».

-У вас дома есть, - мягко сказал Федор. «Поднимайтесь, запишите, и отправляйтесь спать, Федор Михайлович. Я здесь постою, - он рассмеялся, - удостоверюсь, что у вас погасла свеча. И не сидите до рассвета, вы нужны русской литературе».

-Скажете тоже, - пробурчал Достоевский.  Федор Михайлович, в своей каморке, подошел к окну. Юноша помахал ему. Он, отчего-то, перекрестил рыжую голову: «Бедный. Круглый сирота. Господи, как жалко всех, как жалко…- он посмотрел вслед Воронцову - Вельяминову, что шел по Вознесенскому проспекту к Фонтанке.

Свернув на набережную, Федя прибавил шагу. Пройдя мимо дома Пашковых, он постучал в деревянные ворота следующего особняка. Щель приоткрылась, и он услышал веселый голос: «Феденька!  Я тебя заждался. Слуги спят, не обессудь. Я сам чай заваривал».

Начальник третьего отделения собственной канцелярии его императорского величества, Леонтий Васильевич Дубельт, был в домашней, бархатной куртке. Он открыл Феде дверь черного хода: «Пирожные свежие, - Дубельт махнул рукой в сторону реки, - они тебя так не покормят».