"Вельяминовы" Книги 1-7. Компиляция (СИ) - Шульман Нелли - Страница 103

— Умно, — хмыкнул Петя и купил билетик.

Торговец проверил таблицу и разулыбался пригожему синеглазому джентльмену с искалеченной рукой, — моряк, должно быть, или на континенте воевал.

— Вы выиграли фунт. Может, еще возьмете?

— Нет, не буду судьбу дразнить. — Петя сунул шальные деньги в карман и оглянулся. Почти ничего не изменилось, только биржу уже достраивали, да книжных лавок стало куда больше.

Он зашел в одну и застыл в восхищении, за четыре года появилось столько нового, что глаза разбегались. В конце концов он выбрал английский перевод «Метаморфоз» Овидия и свежий, двенадцатый том «Магдебургских центурий». Сам он не находил интереса в штудировании скучных рассуждений об истории церкви, когда можно налить вина и раскрыть того же Овидия, но Степану нравилось, он покупал каждый новый том.

Петя расплатился, приказав доставить книги в усадьбу Клюге — туда же из порта повезли его багаж, — и подумал, что у него осталось еще одно дело на этом берегу Темзы.

Погреб уходил вдаль и вниз, в темноте виднелись ряды бутылок. Петя еще раз попробовал вино, бледно-золотой напиток оставляла на языке вкус фруктов с чуть заметной ноткой бузины.

— Ящик.

Торговец побледнел.

— Цены из-за войны на континенте взлетели вверх. Господин будет брать?

Петя высыпал на прилавок горсть золотых монет.

— Будет.

Перед ним поблескивала Темза, низкая, играющая в лучах солнца. Если присмотреться, то можно увидеть на том берегу склады «Клюге и Кроу». Он спустился по знакомой каменной лестнице, с наслаждением вдыхая острый пряный запах. Приказчик, не поднимая глаз от торговой книги, сказал: «Здесь только опт, розница в Сити, напротив церкви Святой Елены».

— Я наслышан, — негромко сказал Воронцов.

Приказчик вскинул изумленные глаза и выронил из руки перо.

— Мистер Питер!

Воронцов взял холщовый передник, висевший на том же крючке, на который он повесил его четыре года назад, и встал за конторку.

— Показывай, что вы тут наторговали.

Часть шестая

Москва-Новгород, осень-зима 1569–1570 года

Москва, 5 сентября 1569 года

Женщина подняла голову и с ненавистью посмотрела на мужчину.

— Что пялишься, стерва? Давай, старайся.

— Да хоть бы я тут до смерти старалась, — презрительно фыркнула она, — не поможет оно тебе.

Он хлестнул ее по щеке. Она, сцепив зубы, промолчала.

— Ложись, — приказал он. — Ложись, а то ведь я схожу кое за кем. Я могу, ты знаешь.

Она знала, и потому не прекословя легла, закрыв глаза. У него были грубые, жестокие пальцы, завтра придется накладывать мазь, иногда он царапал ее до крови. Однако все его старания были тщетны.

— Не поможет оно тебе, — тихо повторила она. — Как ни бейся.

Он грязно выругался, и, пьяно покачнувшись, погрозил ей пальцем.

— Ежели ты меня травами своими колдовскими поишь, дак я прознаю и на дыбу тебя вздерну вместе с отродьем твоим.

— Иди спать, — устало проговорила она. — Иди спать, Матвей.

Матвей Вельяминов хлопнул дверью, а Марфа, глядя сухими глазами в потолок, прошептала: «Господи, Федосью от него убереги, молю Тебя».

Год назад она проснулась от тяжести чужого тела, и резкого, кислого запаха вина.

— Тихо, сука, — прошептал Матвей, зажимая одной рукой ей рот, другой задирая рубашку

. — Тихо, а то девку твою сюда принесу.

— Грех это, братец.

— Ничего, отмолю, ежели наследник родится, по всем монастырям пройду.

Марфа заледенела — в Москве она перестала пить материнские травы.

— Мотя, — попробовала она урезонить распутника, — ты что ж заповедь Божью нарушаешь?

— Да не ублюдок твой, вестимо, наследником моим станет. Ежели ты понесешь, то твоя забота, мать еретичка небось научила, как плод травить. Нет, девка, у меня сын будет законный, в браке венчаном рожденный, а отродье Петькино я в монастыре сгною.

Ну, ноги-то раздвигай!

Он ничего не мог. А Марфа не смогла удержаться от усмешки.

— Что, дурачок, не видать тебе наследника, коли так и дальше будет. Слабоват ты, братец, вон аж взопрел весь. Или это у тебя только с бабами так, а с мужиками ты орел?

Он отвесил ей звонкую пощечину. У Марфы навернулись слезы на глаза, но она не позволила себе заплакать.

— Ежели Феодосию хоть пальцем тронешь, не жить тебе. Я ведь и те травы знаю, от коих смерть медленная и мучительная. Ты, конечно, велишь еду свою пробовать, дак от трав сих не сразу помирают, год пройдет, а то и два, концов не найдешь.

— Горло тебе перережу, гадина, а перед тем на потеху людям своим отдам, вместе с девкой твоей, — парировал Матвей, но было видно, что он испугался.

— С тебя станется, верю. Только потом сам показывай царю, где на Большом Камне золото лежит. Но ты туда, Матюша, и не дойдешь, там не бабой быть надо, а мужиком, а из тебя, уж прости за прямоту, мужик никакущенький вышел.

Он снова занес было руку, но быстро передумал.

— Как я вас ненавижу, что мать твою, что тебя! Ведьмы поганые!

С тех пор он приходил к Марфе каждый раз, когда приезжал в подмосковную, обычно пьяным, и каждый раз у него ничего не получалось. Иногда он даже плакал, уткнувшись ей в плечо.

Федосья Воронцова положила краюшку хлеба на тарелку, полила ее медом и стала неторопливо аккуратно есть, отламывая маленькие кусочки. Марфа, просматривая грамоты из вотчин, налила себе молока.

— Доброе утро, сестра, — буркнул Матвей, заходя в трапезную.

Вельяминова встала, поклонившись. Федосья тоже слезла с кресла, пропищав: «Доброе утро, дядя».

Матвей поморщился, сел за стол, налил себе водки, опрокинул залпом. Каждый раз при виде девчонки его охватывала темная, слепая ненависть. Видеть перед собой ребенка, рожденного из-под проклятого Петьки Воронцова, было невыносимо — как ни втаптывали их семя в землю, однако живое оказалось, цепкое. Сначала Матвей не поверил, что сестра повенчалась с Петькой, но записи о венчании и крещении были в полном порядке.

— В Чердыни, значит, хоронилась, — хмыкнул Матвей и, скомкав документ, швырнул его на пол. Марфа подобрала и бережно разгладила. — Вовремя Василий преставился, а то бы кровью на дыбе умылся, за то, что прятал тебя.

— Руки у тебя коротки, Матюша, — рассмеялась она, убирая запись в ларец. — До рая, где Вассиан, упокой Господи душу его, пребывает, ты не дотянешься, а в ад, ох, Матвей, не торопись туда их совать, ты там и так будешь желанный гость.

Как он ее ни клял, как ни мучил ночами, она лишь кривила в презрительной усмешке красивый рот, — знала, что брат, гораздый на угрозы и мат, ничего не посмеет сотворить ни с ней, защищенной царской милостью, ни с дочерью, единственной наследницей рода Вельяминовых.

Матвей хмуро налил себе еще водки, закусил соленым огурцом и стал жадно есть, — с похмелья он всегда был голоден.

Марфа отложила бумаги.

— Хочу с Федосьей в тверские вотчины съездить, что по батюшкиной духовной мне отошли, ты не против?

— Дома сиди, — проворчал Матвей. — Дороги нынче опасные.

Она удивленно изогнула бровь.

— Что ж ты, глава людей государевых, не порадел об этом, а? Иль боишься за меня?

Он боялся. Он знал, что эта зеленоглазая стерва, дай ей волю, подхватит дочь, и потом ищи-свищи ее по всей Руси, а то и где подальше. А этого Матвей Вельяминов допустить никак не мог, тогда можно было распроститься с надеждами на власть.

— Одна можешь ехать, а боярышня мала еще по бездорожью таскаться.

Он знал, что Марфа без ребенка никуда не поедет. Сестра только хмыкнула, ничего не сказав, и вернулась к грамотам. Прочли молитву, и Федосья, поклонившись матери и дяде, ушла за руку с нянькой.

— А ведь я могу, Матюша, Ивану Васильевичу про тебя многое рассказать, — будто невзначай проронила Марфа. — И про то, что ты со мной творишь, ибо сие есть грех непростимый, и про Анастасию Романовну покойницу. У тебя, как выпьешь, язык развязывается, а я слушаю внимательно.