Хозяйка для оборотня и прочие неприятности - Мун Эми - Страница 1

Эми Мун

Хозяйка для оборотня и прочие неприятности

Пролог

– Хорошая ты баба, Лизавета… Красивая. Фигура отличная, кожа – пЭрсик… Только очень ты, э-э-э, правильная. А мужик ныне нежный пошел. Обмельчал. Найди ты себе мальчика на ночь, да и успокойся…

Сонечка отхлебнула вина и подцепила на зубочистку ломтик сыра.

Обвела взглядом зал ресторана, выискивая возможных кандидатов на осеменение, но, не найдя хоть кого-то одинокого, снова вздохнула:

– …Или обратись в банк. Ну, ты понимаешь какой.

Елизавета отодвинула тарелку с салатом:

– Понимаю, – процедила сквозь зубы. – Я понимаю, что лучшая подруга пихает меня по проторенной дорожке. Бабка мать одна растила, мама нашла мужика-донора, и я в банк должна пойти оплодотворяться!

За соседним стоиком заинтересованно притихли.

А Сонечка даже руками замахала.

– Хватит, хватит! Я понимаю, что у тебя жизненные установки, моральные принципы и все такое. Но, Лизавет, тебе уже сорок. Тут не часики тикают, а куранты бьют.

Мысленно выматерившись, Елизавета потянулась за сумочкой.

– Спасибо, что и про возраст напомнила. Ладно, Сонь, рада была увидеть, а поговорить – нет. Чао.

Сонечка обиженно надула губы.

– Вот про это я и говорю, – ткнула в ее сторону зубочисткой. – Прямая ты, как железный дрын. Поэтому мужики и шарахаются. Эй, ты что, правда уходишь?

– Ухожу.

Встав из-за стола, Елизавета одернула юбку.

Зря только согласилась на эту дурацкую вылазку. У них с Сонечкой были весьма специфические отношения, и чем дальше, тем специфичнее.

Подруга была такая… девочка-девочка, полная женской мудрости, граничившей со слабоумием.

Терпеть мужа-кобеля? Ну, мужчины по природе своей полигамны, и вообще – в измене оба виноваты. Смириться с нагулянным ребенком? Так чужих детей не бывает. Цветочек жизни надо беречь, холить и лелеять. Глядеть сквозь пальцы на бытовую инвалидность супруга? Не мужское это дело – тарелки намывать и унитазы драить.

При этом Сонечка из тех, кому можно позвонить среди ночи и попросить помощи. Рассказать все свои самые страшные секреты и быть уверенной, что ни одна живая душа не узнает.

Их дружба тянулась с университетской скамьи. И Соня была единственной, кто искренне интересовался жизнью Елизаветы и совершенно не завидовал ее пусть небольшому, но успешному бизнесу.

– Погоди, я с тобой! – подскочила Сонечка.

Не глядя бросила на стол несколько купюр и посеменила следом, путаясь в подоле вечернего платья.

– Гожу, – со вздохом согласилась Елизавета. – И даже могу подбросить до дома.

– Да, было бы здорово. Ты всегда такая внимательная!

Еще одной отличительной чертой Сонечки была способность мгновенно забывать о всякого рода ссорах и неприятностях.

Хотела бы Елизавета так!

По дороге подруга принялась щебетать о новой супермегакрутой процедуре, которую предлагали в одном из салонов красоты.

– Они слизь улиток используют, представляешь? Говорят, улитки эти особые, то ли адамантины, то ли алефтины…

– Ахатины, – пробормотала Елизавета, высматривая как половчее проехать. Зарядил холодный осенний дождь, и вечерняя серость стала совсем непроглядной.

– Ну да, ахатины. Жуткие такие, огро-о-омные. Но спросом пользуются. Хозяйка еще им на раковину всякие камушки лепит, красит. Ничего так, гламурненько. Может, и тебе попробовать?

Елизавета фыркнула. Ну да. Сидит она такая красивая за столом и улиткам на ракушки стразы приделывает. А рядом трется сорок котов – как символ ее одиночества.

Может, и правда на их род порчу навели? Не приживались мужики, хоть ты тресни.

– Ваша остановка, мадам. Извини, заходить не буду.

Сонечка тяжело вздохнула и, протараторив «еще увидимся, спасибо», выскочила из машины, традиционно не предлагая заглянуть в гости. Елизавета на дух не выносила ее благоверного «бабуина» с вечно маслеными глазами. И сумел же зацепиться, сволочь… Теперь вертит Соней, как хочет. А та ведется, как будто других мужиков в Новосибирске нет.

Но кто Елизавета такая, чтобы лезть в отношения двух взрослых людей?

– Ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад, – пробормотала, глядя вслед удалявшейся подруге.

И, развернув свою красную букашку, поехала в офис.

Домой не хотелось. Ее просторная, но до ужаса тихая квартира с некоторых пор казалась тюрьмой. Сердце все еще ныло – последние отношения дались ужасно трудно.

А все из-за надежды, будь она неладна! Рома казался таким… её. Уверенным в себе. Сильным. Способным видеть и решать проблемы.

Его не нужно было просить встретить после работы. Или побаловать чем-нибудь вкусненьким. Или сделать что-нибудь по дому… Его не смущал возраст Елизаветы, ее порой чрезмерная занятость в салоне и любовь к кошачьим.

А Елизавета, в свою очередь, обхаживала Романа со всей силой истосковавшегося в одиночестве сердца.

Но камнем преткновения стали дети. А если быть точнее – бывшая семья.

Роман хоть и был в разводе, но общение поддерживал. Это неплохо. Упаси господь, Елизавета не собиралась мешать. Но бывшая, очевидно, почувствовала, что мужик вот-вот упорхнет в новое гнездышко и стала давить на совместное прошлое, деток, которым нужен отец, и так далее… И Роман клюнул! Нет, не так – побежал, виляя хвостиком! Бросил ее некрасиво, можно сказать – подло. А ведь именно жена инициировала развод. Гульнуть ей захотелось.

А потом…

– Ой! – взвизгнула, лихорадочно давя на газ. – Совсем охренел?!

Но машина, выскочившая из-за поворота, рванула вперед, не снижая скорости.

А на тротуаре остался сидеть человек. Дедуля в видавшем виды пальто, внешностью чем-то напомнившей ей старика Хоттабыча. Слегка смугловатая кожа, белая бородка… Палочка валялась далеко в стороне, а дедушка морщился и тер ушибленную ногу. И помогать ему никто не спешил.

Ни раздумывая ни секунды, Елизавета выскочила под проливной дождь.

– С вами все в порядке?! – склонилась к бедняге. – Ничего не сломано?

Старичок запрокинул голову, и Елизавета едва сдержала крик.

Вот это глаза! Не просто зеленые, а изумруд настоящий! Никогда она такого не видела…. Линзы, что ли?

– Ох, милая леди… – произнес неожиданно звучным голосом. – Буду чрезвычайно признателен за помощь. Мне бы палочку.

– Д-да, конечно, – пробормотала, без возражений исполняя просьбу.

Палка валялась в грязи, но брезгливостью Елизавета не страдала. Да и после увиденного пребывала в некоторой растерянности. Нет, наверняка линзы… Не может такой цвет быть природным.

– Вот, пожалуйста, – отдала старичку трость, стараясь не сильно пялиться.

Впрочем, мужчине было не до того.

Охая, он поднялся на ноги и при поддержке Елизаветы сделал шаг.

– Ах ты, развалина старая, – зашипел сквозь зубы. – Угораздило же.

У нее сердце сжалось. Вымокший, грязный и с побледневшим лицом старичок выглядел так несчастно, что совести не хватало бросить его здесь.

– Пойдемте, я отвезу вас в больницу, – Елизавета мягко потянула в сторону машины.

– Милая барышня, посмотрите на меня! Я же выпачкался весь. А у вас, должно быть, салон белый…

Что правда, то правда. Хоть не белый, а бежевый, но сути не меняет – если мужчина сядет туда в таком виде, придется ехать в химчистку.

– … Вызовите скорую, да и хорошо будет. Я подожду, – добавил с улыбкой.

Елизавета оглянулась по сторонам. А ведь правду говорит! На кой черт ей заморачиваться? Сейчас отведет под козырек дома, усадит на так кстати установленную там лавочку, вызовет врачей и передаст им мужчину. И совесть спокойна, и салон чист.

– Но… Нет, – решительно тряхнула головой. – Черт с ней с машиной. Отмою. И денег не нужно, – уловила настороженность, мелькнувшую в ярко-изумрудных глазах, – Отвезу в больницу сама. Пойдемте.

И потянула уже решительнее.

Поколебавшись, мужчина двинулся за ней.