Я — авантюрист? (СИ) - Фисенко Кирилл - Страница 42

«Страдать? Фигня какая… Любить научился, — сам себе ответил он, — а к тёть Маше я просто привык, но не любил. Я вообще, никого не любил… А ведь правда, будь Гарда девушкой, женился бы… Без колебаний. Похоже, я сумасшедший… Ну и пусть, кого это колышет? Сейчас отнесу на бугорок, выкопаю могилу, и конец всему… Никто и не узнает, что я думал, как относился к ней…»

Лёшка обхватил могучую грудную клетку бездыханной собаки и попробовал приподнять. Ему сразу стало ясно, что на руки, как это красиво делали супергерои в кино — он не поднимет, что уж говорить о большем.

«Да она сотню тянет, — огорчённо подумал он. — А по другому? Нет, это оскорбительно, волочь, словно падаль! Что же делать?»

Поправляя Гардину морду и длинный язык, который безвольно свесился между ослепительно белых клыков, попаданец удивился:

«Почему он розовый? И край пасти — тоже? Обычно у покойников слизистые — синюшного цвета… — и замер на мгновение, застигнутый сказочно невозможной, но донельзя желанной догадкой, — или она жива?»

Он припал ухом к собаке, вжимаясь в густую шерсть, и пробуя ладонью — вдруг сердце бьётся? Но ничего не почувствовал, а где щупают пульс у зверей, кто бы его учил! В сумасшедшей надежде Лёшка сунулся к морде лицом — вдох и выдох, они должны как-то сказаться, теплом там, лёгким шумом. Но только запах, собачий, обычный, витал в длинной, зубастой пасти. Отчаявшись, хозяин вправил Гардин язык, сомкнул ей пасть и зажал ноздри.

Подождал.

Ничего.

И когда отчаянье достигло предела, снова выжало слёзы — произошло чудо. В горле Гарды родилось клокотание, она шевельнула головой, высвободила нос, фыркнула. Веки её дрогнули, глаза открылись, зрачки осмысленно повернулись в сторону «душителя». И боль плеснулась в нём — не его, а уже знакомая, хотя и несравнимо более слабая, чем в первый раз — боль слабого собачьего организма.

— Жива! Ах ты, моя красавица, умница ты моя! Сейчас, мы сейчас тебя ещё подлечим, — завопил Лёшка, хватая аптечку и прижимая анализатор к шее напарницы, — мы тебя оживим, окончательно и бесповоротно!

Спустя пару часов Гарда полностью пришла в себя и даже кое-что рассказала о случавшемся:

«Появились чужие, хотели отнять еду. Наши не справились, чужой выстрелил, наш умер, второй наш убил второго чужого и первый убежал. Наши все разбежались, когда пришли другие чужие, собрали наших и увели. Это я слышала и уползла в сторону, чтобы не попасть в их лапы. Меня не заметили, я ушла умирать, а ты пришёл…»

Больше ничего понять не удалось, и они пустились по следам чужих. Идти пришлось косогором, где устойчивость четырех лап перед двумя ногами дала Гарде гандикап, и та намного опередила Лёшку. Однако, обходя громадный выворотень, она остановилась, закрутила головой по сторонам, внюхиваясь. Затем позвала Лешку:

«Хозяин, внимание! Я нашла знакомый запах. Помоги мне…»

— Чем? Носом? — рассмеялся тот, всё ещё во власти эйфории от чудесного оживления напарницы. — С моим-то нюхом и тебе помогать, ха!

Но изменил направление, всё равно идти по склону было неудобно — ноги съезжали по мокрой траве. А если прямо вниз бежать, чуть правее Гарды, то десяток шагов — и уже дно оврага. Лёшка так и поступил. Он отдался силе тяжести, которая потащила его, разогнала и на дне передала все права уже силе инерции, загоняя на противоположный склон, но недалеко. Шага три-четыре, поворот, и снова вниз, уже спокойно, не бегом. Поэтому Лёшка позволил себя роскошь смотреть не под ноги, а на выворотень.

Ель или пихта — кто их разберёт? — рухнула вершиной в овраг, отчего широко раскинутые корни подняли с собой пласт дерна, не такого плотного, как на полянах, но тоже ничего так, толстого. Естественно, грунт частично осыпался с корней, но всё же в этом месте образовалась воронка, верхний край которой занимала вертикальная чёрная плоскость. Стена, похожая на фундамент, щедро облитый битумом.

К ней и принюхивалась собака. Даже не точно к стене, а выше, к бугорку очень необычных очертаний.

— Фигассе стеночка! — Лёшка потрогал битум, который не утратил блеска, хотя и сильно испачкался коричневой глинистой почвой.

«Запах того места, где я была с прошлым хозяином, — собака тянулась носом к бугорку, — но там что-то горелое… и трупный смрад… скверное место…»

Гарда волновалась. Её мыслепередача, обычно отчетливая и разумная, сейчас постоянно прерывалась образами, которые Лёшка не мог расшифровать. Наверное, так первоклассник воспринимал бы речь математика, посвященную дифференциальному исчислению.

— Там что, трещина? Или… Погоди, я проверю!

Он взобрался на бугорок, принялся распинывать его, расталкивать хвою, землю, траву каблуками, потом подобрал сук и долго выскребал, обнажал штурвал знакомого вида.

— Опаньки, а не вход ли в метро, как её? Магнитной станции, нет — магнитного баланса, кажется… Да, Лёвка так и сказал! Так что, посмотрим?

Гарда утвердительно гавкнула. Она с каждой минутой становилась всё активнее, видимо, лекарства делали своё дело. На всякий случай Лёшка снял ранец, приложил анализатор к шее напарницы. Та терпеливо ждала, пока зелёная лампочка не сменилась красной — лечение закончено.

Штурвал поддался не сразу, но дальше шёл мягко, без скрипа и сопротивления. Гарда ловила ноздрями воздух, который вырывался из щели между краем люка и крышки:

«Да, знакомый запах! Надо проверить!»

— Ты уверена? А то влетим, и аля-улю! Может, лучше наших найти и потом с подстраховкой лезть, Гардочка? Ты себя как чувствуешь, вообще-то?

«Я здорова. Там нет опасности».

— Видел я, как ты здорова… Кто сегодня ласты склеил? — нарочито сурово спросил её Лёшка, но тут же спохватился, что «ласты» напарница не осилит. — То есть…

«Я здорова, — ответила та с интонацией, которая однозначно сигналила о полном понимании, — я не умерла. Идём!»

Крышка откинулась, обнажив тёмное пространство. Оттуда выходил чуть тёплый воздух без малейшего запаха гари или гниения. Опустив козырёк бейсболки, Лёшка всмотрелся, постепенно засовывая голову внутрь. Этот бетонный куб вёл в три овала высотой метра два или больше. Широкая складная лестница прижималась к люку и ждала, когда её опустят и раскроют.

— Ладно, пошли посмотрим. Только недалеко и по-быстрому. Я приключения на свою ж… — сквернословить при собаке, которая многие выражения понимала буквально, Лёшка не решился и выбрал нейтральное слово, — шею, то есть, не буду, поняла?

«Посмотрим, недалеко. А искать буду я, конечно!»

Лестница послушно опустилась и раздвинулась. Стоя на нижней ступеньке, Лёшка дождался Гарды, затем поднялся и закрыл люк. Так ему было спокойнее. В полной темноте он двинулся вслед за собакой, потом вспомнил, что источник света висит на поясе, отстегнул тоненький фонарик, включил и уменьшал яркость, согласуя с напарницей:

— Чтобы только под ногами и чуть впереди видеть.

«Вот так хорошо».

Она трусила, следом он бежал вполсилы, радуясь, что не задыхается, как совсем недавно, в такой же трубе, только вертикальной. Овальный коридор скоро сменился квадратной камерой, как та, через которую проникли исследователи. Гарда выбрала самый широкий, который плавно примкнул к туннелю, такому широченному, что пришлось добавить яркости фонарика.

— Я это место помню, — уверенно заявил Лёшка. — Не знаю, откуда, но помню. А ты?

«Пахнет знакомо. Мы были, но не здесь точно… Надо дальше посмотреть, где трупы лежат…»- и собака ускорилась, сменив трусцу на ровную рысь.

— Э, мы так не договаривались, — возмутился хозяин поведением напарницы, — я же не успеваю!

«Я посмотрю и вернусь».

Туннель изгибался плавно и почти незаметно, однако ослепительный свет фонарика, который Лёшка вывел на максимум, отчего луч превратился в ослепительную нить или шнур — на излёте размазывался по круглой серой стене. Гарда скакала там, малюсенькая, словно мышь, и уменьшалась, уменьшалась, уменьшалась, пока не исчезла вовсе. Только девичий голос, который транслировал её мысли, оставался с хозяином: