Тысячеликая героиня: Женский архетип в мифологии и литературе - Татар Мария - Страница 64

Некоторое время словом spinster обозначали женщин (или, в редких случаях, мужчин, как сообщает нам «Оксфордский словарь английского языка»), которые профессионально занимались прядением (от to spin – «прясть»). Но с XVII в. это слово стало использоваться как юридическое обозначение незамужних женщин – и, наконец, превратилось в ходовое наименование для женщин, не имеющих семьи и уже вышедших из фертильного возраста. В «Оксфордском словаре» зафиксирован пример употребления этого слова в 1882 г., который предполагает чрезвычайно уничижительное отношение к женщинам этой категории: «Судьба удивительно добра к несчастным старым девам, сумевшим найти себе достойное применение». Другими словами, если ты не замужем, ты можешь быть полезной окружающим (как правило, заботиться о стареющих родителях или детях своих братьев и сестер), но никак не рассчитывать на какие-то личные достижения.

Слово spinster имеет глубокую связь с прядением и одиночеством, а также ужасом добровольного затворничества и даже некими зловещими замыслами. Как многие, кто рос и учился в США в 1960–1970-е гг., я сформировала свое представление о старых девах на основе их образов в литературных произведениях. Из романов я узнавала о жуткой судьбе старых дев, в особенности тех, кого бросили прямо у алтаря. Вот так описана мисс Хэвишем в романе «Большие надежды» Чарльза Диккенса – во всей пугающей мрачности ее нездорового образа:

Мисс Хэвишем – живой мертвец, обитающий в доме, полном мышей и пауков. Вот что видит Пип, юный герой романа, когда заходит в ее столовую:

Старые девы – или, скажем так, старые пряхи, если исходить из того, что слово spinster ныне приобрело уничижительное значение, – кажется, обречены водить компанию с пауками. И те и другие в одиночку усердно плетут свои сети, расставляя смертельные ловушки для своих жертв. Мальчик Пип оказывается чем-то вроде мушки, заманенной в кишащее пауками поместье мисс Хэвишем. Большие надежды Пипа и утраченные иллюзии мисс Хэвишем – две яркие истории о несчастной любви. В романе с размахом описаны леденящая кровь участь старой девы и страшная жестокость ее козней.

Старые девы – парадоксальным образом одновременно очень приметные и вместе с тем невидимые существа. Они всегда на виду как объект насмешек, жалости, отвращения и презрения и всегда в тени из-за их малой социальной значимости. Их всегда считали лишними, а в период после Первой мировой войны, когда на 1098 женщин приходилось не больше 1000 мужчин, вообще окрестили «ненужными женщинами» (UF – Unnecessary Females): они подвергались постоянным упрекам из-за неспособности заниматься производительным трудом и способствовать приросту населения{321}.

Г. Фернисс. Мисс Хэвишем. Иллюстрация к «Большим надеждам» Ч. Диккенса (1910)

Однако в Англии старые девы сумели отвоевать позиции – в образе сыщиц, способных составить своей проницательностью и умением расследовать самые запутанные дела конкуренцию суровым, опытным, брутальным частным детективам. Как это произошло – загадка, которая тоже заслуживает отдельного детективного расследования. В 1930 г. группа британских писателей, в числе которых были Агата Кристи, Дороти Ли Сэйерс, Хью Уолпол и Гилберт Кит Честертон, организовала Детективный клуб, члены которого регулярно собирались на совместные ужины в Лондоне. Все, кто в него вступал, должны были пройти обряд посвящения, утвердительно ответив на следующий вопрос: «Обещаете ли вы, что ваши детективы будут старательно и честно расследовать преступления, которые вы предложите им раскрыть, используя ту сообразительность, какою вам заблагорассудится их наделить, и не полагаясь на божественное откровение, женскую интуицию, колдовство, действие тайных сил, совпадение или провидение?»{322} Примечательно, что большинство членов Детективного клуба творили в так называемый золотой век детектива и придумывали сюжеты категории whodunit («Кто это сделал?»), призванные, по определению Рональда Нокса, «пробуждать любопытство». Нокс, бывший одновременно священником и автором детективов, сформулировал «Десять заповедей детективного романа» – свод правил, несколько запятнанный содержащимися в нем оскорбительными замечаниями по поводу этнической принадлежности героев, пренебрежительным отношением к интуиции и негативными оценками всего, что отклоняется от установленной формы.

1. Преступником должен быть кто-то, упомянутый в начале романа, но им не должен оказаться человек, за ходом чьих мыслей читателю было позволено следить.

2. Как нечто само собой разумеющееся исключается действие сверхъестественных или потусторонних сил.

3. Не допускается использование более чем одного потайного помещения или тайного хода.

4. Недопустимо использовать доселе неизвестные яды, а также устройства, требующие длинного научного объяснения в конце книги.

5. В произведении не должен фигурировать китаец[7].

6. Детективу никогда не должен помогать счастливый случай; он не должен также руководствоваться безотчетной, но верной интуицией.

7. Детектив не должен сам оказаться преступником.

8. Натолкнувшись на тот или иной ключ к разгадке, детектив обязан немедленно представить его для изучения читателю.

9. Глуповатый друг детектива, Ватсон в том или ином облике, не должен скрывать ни одного из соображений, приходящих ему в голову; по своим умственным способностям он должен немного уступать (но только совсем чуть-чуть) среднему читателю.

10. Неразличимые братья-близнецы и вообще двойники не могут появляться в романе, если читатель должным образом не подготовлен к этому{323}.

Золотой век убийств, как называют его некоторые, был отмечен двумя мировыми войнами. Возможно, именно потому он предлагал читателям утешение в форме «уютных» детективов (они так и назывались, cozies – «уютные», в противоположность более мрачным «крутым» – hard-boiled – детективам, в которых значительно ярче и подробнее описывалось насилие). Они одновременно увлекали и отвлекали читателя, а заодно подавляли его объективное беспокойство, тревожа эмоции вымышленными перипетиями сюжета{324}.