Тысячеликая героиня: Женский архетип в мифологии и литературе - Татар Мария - Страница 43

Заключительным эффектным штрихом Анджела Картер постаралась окончательно разрушить заклятие, под которое все мы попали с тех пор, как Шарль Перро и братья Гримм записали сказку о Спящей красавице, а компания Disney сделала все возможное, чтобы эта история запомнилась нам в одной-единственной и неизменной версии. «Давным-давно, в далекой-далекой стране…» – так начинается мультфильм Disney, и в этих словах заключено стремление сохранить мифическую силу сказок прошлого, увековечить культ девы (которую Анджела Картер, кстати, в своей «Хозяйке дома любви» превратит в прекрасный труп). Это сказочный канон именно в той форме, в какой он существовал испокон веков.

«Хозяйка дома любви» Картер – аллегория сказки, отражение судьбы сказок в эпоху печатной культуры. Ее Спящая красавица повторяет «преступное наследие своих предков» – ведь и сама сказка (как жанр) заставляет нас теряться в бессмысленном круговороте навязчивых повторений, которые воспроизводят и укрепляют социальные нормы. Дом сказок, как и «дом любви», может начать разваливаться на части («повсюду паутина, прогнившие балки, осыпавшаяся штукатурка») от того, что его оставили без присмотра: теперь единственные его посетители – льстивые ухажеры, которых больше манит красота хозяйки, чем желание вдохнуть в ее дом новую жизнь. Без подходящего жениха обиталище прекрасной сомнамбулы Картер превращается в «подземелье, наполненное эхом, систему повторений, замкнутый круг». Ведя «мрачное посмертное существование», она питается людьми, чтобы продлить свою темную жизнь{201}.

Что предлагает читателям Анджела Картер в своих переписанных сказках? Не что иное, как целенаправленный протест, гордый упрек, мощную отповедь историям, которые некогда нас одурманили, пленив уютным, вкрадчивым тоном сказки на ночь. Героини Картер стремятся к самоактуализации и примирению – слово «мир» повторяется в сказках «Кровавой комнаты», будто заклинание, – и тем самым отвергают сказочный культ самоотречения и самосожжения, который продолжает воспроизводиться в таких произведениях, как диснеевский мультфильм «Красавица и Чудовище» (1991). Авторы этой ленты черпали вдохновение не в работах Анджелы Картер. Гораздо вероятнее, что они следовали советам Кристофера Воглера, автора книги «Путешествие писателя». Как отмечалось ранее, эта книга, написанная на основе «Тысячеликого героя» Кэмпбелла (ее подзаголовок – «Мифологические структуры в литературе и кино»), превратилась в самую настоящую шпаргалку для Голливуда. Белль слышит зов к странствиям, сначала отвергает его, затем преодолевает порог и т. д. Лишь 10 лет спустя DreamWorks сумели создать неожиданную версию «Красавицы и Чудовища», которую Анджела Картер, несомненно, одобрила бы. В мультфильме «Шрек» главный мужской персонаж демонстрирует свое отношение к сказочной романтике, выбрасывая страницы сказок в туалет, а главная героиня мирится с собственной трансформацией, чтобы жить «долго и счастливо» в образе зеленого монстра, но зато вместе с любимым.

Если Анджела Картер яростно противится эмоциональному терроризму, который был встроен в сказки на этапе их перехода в детскую литературу и превращения в «детские страхи», то Маргарет Этвуд отдает дань уважения историям предков, поскольку видит заключенную в них преобразующую энергию – или способность к повышению самосознания, как выражались феминистки 1960-х и 1970-х гг. Сказки, как давно заметила Этвуд, не настолько культурно репрессивны, как утверждают некоторые литературные критики. В сборнике братьев Гримм, намного превосходящем в идеологическом плане французские сказки, которые переводила Анджела Картер, есть много того, что достойно восхищения.

Замечание Этвуд о том, что следует переходить от «сейчас» к «давным-давно», и сегодня остается как никогда актуальным. Но путешествие в такую даль – не только писательская задача. «Всем необходимо заниматься таким воровством, или, если угодно, повторным использованием. Может, мертвые и стерегут сокровище, но это сокровище бесполезно, если не вернуть его в мир живых и не дать ему снова оказаться в реальном времени – то есть в поле зрения аудитории, в поле зрения читателей, в области перемен»{203}. Другими словами, нужно взять истории из прошлого и переиначить их на свой лад.

Этвуд, вплетающая сказочные мотивы во все свои работы с практически беспрецедентной творческой энергией, воплотила эту теорию на практике, написав новую версию «Синей Бороды». В рассказе «Яйцо Синей Бороды» (Bluebeard's Egg) из сборника под тем же названием повествование ведется от третьего лица, но с точки зрения женщины по имени Салли, начинающей писательницы, которую беспокоит собственная социальная идентичность и тревожит «загадочный» муж Эд. Он кардиохирург, человек, сторонящийся других и категорически не поддающийся пониманию{204}. Преподавательница в кружке литературного творчества, который посещает Салли, дает ученикам специальное задание на отработку навыка писать с чужой точки зрения. Во время урока она, стараясь продемонстрировать, как истории передавались в прошлом, приглушает свет и рассказывает ученикам сказку «Диковинная птица». В этой версии сюжета о Синей Бороде героиня, как мы уже видели ранее, исцеляет и оживляет тела своих расчлененных сестер, продумывает план побега и организует сожжение колдуна в его собственном доме. А колдун, вполне в духе Синей Бороды, до этого перебил одну за другой целую череду своих «непослушных» жен.

Это задание по литературному творчеству совпадает у Салли по времени с необходимостью принять трудную правду: вероятно, муж ей изменяет. У Эда, может, и нет бороды, но намек на нее содержится в его прозвище: Салли называет его «Медвежонок Эдвард» (Edward Bear: слово bear напоминает beard, англоязычное наименование бороды). «Внутренний мир» Эда становится чем-то вроде тайной комнаты, места, куда Салли не может проникнуть, поскольку путь туда далеко не так прост, как ей казалось раньше. Вскоре мы замечаем, что в рассказе много других потайных комнат: от полуразрушенного сарая на задворках дома героев и «тесной, темной комнаты», где Эд проводит медицинские осмотры, до анатомических полостей сердца и письменного стола с ящиками по бокам, который Салли себе покупает. Все они потенциально таят в себе измену. Салли чувствует, что ее растущие подозрения небеспочвенны, когда видит Эда стоящим «слишком близко» к ее подруге Мэрилин, замечая при этом, что «Мэрилин не отстранилась». Она понимает, что объясняла себе «внутренний мир» Эда не теми сказками. Мужчина, которого она раньше считала «третьим сыном», «безмозглым чудовищем» и «Спящим красавцем», оказывается расчетливым и двуличным колдуном, который диктовал условия их брака и все это время держал ее в подчинении.

Этвуд перекраивает традиционную сказку о «Синей Бороде», показывая, как старый сюжет (в его французской версии) повторяется на протяжении веков. Но ее рассказ «Яйцо Синей Бороды» предлагает альтернативную версию, более близкую к «бабкиным сказкам». Салли должна написать историю, «происходящую в наше время и поданную в реалистическом ключе». «Исследуйте собственный внутренний мир», – советует ученикам преподавательница. И Салли будет следовать инструкциям (во многих смыслах), указывающим, как мы, слушатели и читатели, должны воспринимать сказки. Когда она забрасывает себя вопросами: «Что я сама прятала бы в запретной комнате?», «Как будет выглядеть история с точки зрения яйца?», «Почему именно яйцо?» – она делает ровно то, что и должны делать истории: провоцировать нас магией, запутывать невероятными хитросплетениями и вдохновлять нас на их переосмысление, чтобы мы могли ощутить их созвучие с нашей реальной жизнью{205}.