Энциклопедия творчества Владимира Высоцкого: гражданский аспект - Корман Яков Ильич - Страница 100

Если в «Г оризонте» он рвется вперед, разрывая канат, натянутый на его пути, то и в «Четверке первачей» понимает: «Нужен спурт, иначе крышка и хана!».

Более того, здесь наблюдается сходство с «Прерванным полетом» (1973), где автор также говорит о себе в третьем лице: «Надо быстрее на вираже!» = «Ох, наклон на вираже <…> Нужен спурт, иначе крышка и ханаЬ/01. Такой же «спурт» предпринял лирический герой со своим напарником в «Побеге на рывок»: «Был побег на рывок, / Спурт отчаянный был» (АР-4-13)602; и «светло-серый» в «Песне о двух красивых автомобилях»: «…И, врубив седьмую скорость, / Светло-серый лимузин / Позабыл нажать на тормоз». Поэтому в черновиках «Прерванного полета» будет сказано: «Если гонки — а трек подо льдом, — / Осторожнее на вираже» /4; 365/. И именно так герой вел себя в «Горизонте»: «Азарт меня пьянит, но, как ни говори, /Я торможу на скольких поворотах» (собственно говоря, скользкими эти повороты являются потому, что «трек подо льдом»).

В «Горизонте» лирический герой едет на обычном автомобиле, в «Прерванном полете» — в «серебряном ландо», а в «Песне о двух красивых автомобилях» — сам выступает в образе «светло-серого лимузина».

Во всех этих произведениях (включая «Четверку первачей» и «Побег на рывок») разрабатывается одна и та же ситуация, метафорически представленная в виде бега и автомобильных гонок.

Теперь — несколько слов о втором перваче: «Номер два далек от плотских утех, — / Он из сытых, он из этих, он из тех… / Он надеется на славу, на успех / И уж ноги задирает выше всех». То есть, как сказано и о первом перваче: «Номер первый рвет подметки, как герой». Сравним с аналогичной образностью в «Песне Алисы про цифры»: «Вот четверочник бежит / Быстро, легче пуха».

А отношение автора к «сытости» второго первача напоминает написанную годом ранее песню «Че-чёт-ка»: «В чечеточный спринт / Не берем тех, кто сыт, мы!». Здесь — спринт, а в «Четверке первачей» третьему первачу (авторскому двойнику) нужен был спурт, то есть «внезапное резкое усилие, рывок», как в «Побеге на рывок». Поэтому и к своему самолету лирический герой, выступающий в образе летчика, обращается с такими словами: «Поглядим, в чем ты лучше — в рывке или в жиме» («Я еще не в угаре…», 1975; начальная редакция /5; 347/). А в концовке этой редакции упоминаются те же скачки, что и в «Странных скачках» (1973), которые будут разобраны ниже (с. 246): «Я иллюзий не строю — я старый ездок. / Будут трудные скачки, но в небе — спокойней» /5; 347/. Сравним заодно выделенную конструкцию с «Маршем шахтеров»: «Терзаем чрево матушки-Земли, / Но на земле — теплее и надежней». Нетрудно догадаться, что в обоих случаях мы имеем дело с авторскими масками — летчика и шахтеров.

Другая характеристика второго первача: «Он — стратег, он — даже тактик, словом — спец: / Сила, воля плюс характер — молодец! / Четок, собран, напряжен / И не лезет на рожон», — предвосхищает стихотворение «Вооружен и очень опасен» (1976): «Он начеку, он напряжен <…> Он не полезет на рожон».

А такая характеристика, как спец, знакома нам по целому ряду произведений, где лирический герой и люди, близкие ему по духу, говорят о своих врагах: «Стукнул раз — специалист, видно по нему!» («Про джинна», 1967), «Главный спец по демократам / Вдруг сказал мне: “Коля, врежь! / Выпей с бывшим дипломатом / За крушение надежд”. <.. > Но инструктор — парень-дока, / Деловой — попробуй срежь!» («Инструкция перед поездкой за рубеж, или Полчаса в месткоме», 1974[820]), «Он — дока, но и я не прост» («Ошибка вышла», 1976; черновик /5; 392/), «Вызывайте нас скорее / Через доку-главврача» («Письмо с Канатчиковой дачи», 1977).

Также второй первач назван стратегом и тактиком. А вот авторская позиция на этот счет: «И какая, к дьяволу, стратегия, / И какая тактика, к чертям!» («Оловянные солдатики», 1969).

Подобное же противопоставление лирического героя второму первачу наблюдается и в отношении следующих его характеристик: «А второй — дак любит славу да успех» /4; 427/ — «Я же славы не люблю» («А меня тут узнают…», 1968); «А на финише прижмет — / Грудью ленточку порвет» /4; 427/ — «Мне не порвать вовек ту финишную ленту» («Горизонт», 1971 /3; 359/). Кроме того, второй первач «на финише прижмет», так же как Борис Буткеев в «Сентиментальном боксере» и князь Олег в черновиках «Песни о вещем Олеге»: «Вот он прижал меня в углу» /1; 199/, «Прижал всех, никто и не пикнул» (АР-8-92).

А описание первого первача: «Да потому что в детстве мало каши ел», — повторяет описание власти (царя Евстигнея) из песни «Клич глашатаев» (1974), также написанной весной 1974 года: «Ел, мол, мало каши он — / Евстигней». И еще одно сходство между этими произведениями: «Кто-то кровью холодней, кто горячей» = «Если кровь у кого горяча…».

Как уже было сказано, второй первач «надеется на славу, на успех», и точно такой же характеристикой наделяет героиня «Песни Саньки» (1967) свою «подругу-блондинку», у которой «веселье и успех». Поэтому она «к подруге не ходила — / Ей не до песен было». А в песне «У нас вчера с позавчера…» (1967) сказано: «Им — успех, а нам — испуг». И это не единственное сходство с «Четверкой первачей»: «Зубы щелкают у них — / Видно, каждый хочет вмиг…» = «Номер первый хочет в раже и в пылу…»: «Кончить дело и начать делить добычу. <…> Они — давай хватать тузы и короли!» = «В тот котел по локоть руку запустить, / Лучший выхватить кусок и откусить / От огромного куска / Больше жирного мяска» /4; 426/; «Только зря они шустры» = «Ну, куда уже быстрей, а он — еще…»/4; 427/. В свою очередь, положение лирического мы и третьего первача характеризуется как безнадежное: «Мы плетемся наугад» = «Переходит сразу он / В задний старенький вагон». Наконец, если «в колоде — как всегда, четыре масти», то и «на дистанции — четверка первачей». А единственное различие связано с мотивом неравенства в борьбе: «Шла неравная игра — одолели шулера» — А борьба на всём пути — / В общем, равная почти». Однако это равенство — мнимое, поскольку победу предстоит одержать четвертому первачу.

Вернемся еще раз к вышеупомянутому мотиву «триединства» власти.

Через три года после «Четверки первачей» он будет подробно разрабатываться в стихотворении «Про глупцов» (1977): «Спор вели три великих глупца: / Кто из них, из великих, глупее. <.. > Всё бы это еще ничего, / Но глупцы состояли при власти» /5; 148 — 149/. А впервые он встретился в наброске 1966 года: «По полю шли три полуидиота / И говорили каждый о своем. <…> Глупо усмехнулся парень» /1; 565/. Одиннадцать лет спустя эти «три полуидиота» превратятся в трех глупцов, которые будут управлять страной.

Конечно, Высоцкий тогда еще не мог прочесть сатирический сборник «Законы Паркинсона» (1957), впервые изданный на русском языке в 1989 году. Хотя там было сказано о чиновниках буквально следующее: «Вскоре все станут соревноваться в глупости и притворяться еще глупее, чем они есть»[821]. Такая же мысль проводится в стихотворении «Про глупцов», где мудрец дает совет: «Не кажитесь глупее, чем есть, — / Оставайтесь такими, как были». И хотя Паркинсон говорит об английских чиновниках, а Высоцкий — о советских, мы видим, что никакой разницы нет.

Мотив «триединства» власти (вкупе с ее равнодушием) встречается также в наброске 1973 года: «Один смотрел, другой орал, / А третий просто наблюдал, / Как я горел, как я терял, / Как я не к месту козырял» (АР-3-68), — который напоминает песню «Штормит весь вечер, и пока…», расположенную на той же странице рукописи: «Так многие сидят в веках / На берегах и наблюдают / Внимательно и зорко, как / На рифах, скалах и камнях/Другие головы ломают».